Дела семейные

Они охотятся в Техасе и Нью-Мексико и впервые за четыре года так долго не возвращаются в Бункер. Три с половиной недели – немаленький, в общем, срок. Дин говорит: «Теперь все изменится», как будто Сэм и сам этого не понимает. Дин говорит: «Втроем работать сподручней, вспомни, как было с отцом», как будто Сэм мог забыть. Дин говорит: «Она моя мать», как будто Сэм не имеет к ней никакого отношения. Они снимают теперь по два мотельных номера, Дин расплачивается за них с фальшивых кредиток, и Мэри уходит в свой далеко за полночь, когда они заканчивают со штудированием очередной книги или поисками нового дела, а они ложатся потом раздельно, потому что картонные же стены, Сэмми, ну, и ты видел эти койки, они сломаются под нами пополам. Сэм думает о том, что раньше брат не волновался о соседях, и Сэм умеет тихо, если Дин зажмет ему рот рукой и подготовит нормально или сам даст, и кровати под ними ломались не раз и даже не два – не пополам, конечно, но ножки, бывало, трескались с болезненным громким хрустом в самый ответственный момент, и они хохотали потом, сцепленные во влажный от пота клубок, и перебирались на соседнюю койку, не отрывая рук и губ друг от друга, и трахались снова, и, если им везло, эта, соседняя койка выдерживала до утра. А если не везло, они стаскивали матрасы на пол и так и спали. Сэм думает о том, как в первый день, когда они разошлись вечером, Мэри – в Динову комнату, а он – в свою, в которой ему, как пострадавшему от пыток, досталась кровать, а Дину – старый спальник на полу, Сэм думает, как он провалялся тогда полночи без сна, считая обороты вентилятора, как Дин вернулся в четвертом часу утра, как пошатнулся, пьяно вцепившись в косяк, и рухнул на спальник навзничь, не раздеваясь даже. Как Сэм перекатился ближе к тому, Динову краю, свесился, протянул руку и коснулся – провел указательным пальцем за ушной раковиной, нажал несильно на любимое братово местечко за мочкой и позвал: - Ди-ин. Сэм думает о том, как Дин не ответил, хотя и не успел уснуть еще тогда толком: напрягся всем телом, повел недовольно плечом. Как следующим же вечером Дин нашел им дело. Сэм перехватывает его в ванной все те же три с половиной недели спустя, когда Мэри выходит в китайскую забегаловку в двухстах ярдах от мотеля, чтобы раздобыть им лапши на ужин, и оставляет их одних впервые, кажется, за все это время. Сэм разворачивает Дина за плечо, впечатывает лопатками в потрескавшийся кафель и поддевает кончиком носа под подбородок. Трется переносицей о щетину, лижет рядом с кадыком и дует, складывая губы трубочкой, пока влажное пятно не высыхает совсем. Говорит: - Я соскучился, Дин. И: - Пожалуйста, Дин. И просто: - Дин. Дин бьет под дых. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы Сэм отступил. Выставляет вперед руку, согнутую в локте, упирает предплечье Сэму в грудь, сжимает пальцами плечо, не подпуская ближе. И Сэм озвучивает то, что давно уже, если не с самого начала, было понятно, но все равно было не то что страшно, но как будто стыдно произнести: - Это все из-за нее, да? Дин вспыхивает болезненным румянцем, сжимается в тонкую полосу рта. - Она моя мать, Сэм. - И моя, - напоминает Сэм сухо, хотя и понимает, что это не так. Дин не поверит, не купится на тон. Сэм знает, что никогда не сможет назвать Мэри матерью. Она принадлежит Дину – не ему: это всегда были Диновы воспоминания, Диновы фотографии и Динов рай. Он помнил Мэри, он любил ее очно: обнимал за шею, слушал сказки и уплетал за обе щеки приготовленные ею тосты без корочки. Она и смотрит на Дина по-другому: как будто узнает сквозь налет в тридцать с лишним лет, как будто помнит его не четырехлетним, а вот таким. Как будто знает его уже. Дело, наверное, в том, что для Дина она была матерью, а для Сэма - отцовским ориентиром на дистанции, которую они миновали больше десяти лет назад. Незнакомый, в общем-то, человек. Дин врежет, если сказать, и поэтому Сэм молчит. Брат сжимает пальцы крепче, а потом резко расслабляет хватку и отпускает – рука повисает плетью вдоль тела. Он вскидывает резко голову, но смотрит все равно затравленно. Повторяет бездумно: - Она моя мать. У него напрочь больной взгляд и блестящий от пота лоб. Сэм глядит на него в упор, держит обозначенную дистанцию, не пытаясь приблизиться. - Я не смогу так больше. Теперь. Помнишь, отец, когда напивался, рассказывал, что было тогда, в ночь, когда все случилось? Дина несет, он частит, и Сэм кивает, только чтобы он продолжал, чтобы не копил в себе, а выблевался наконец словами и выдохнул спокойно. - Он говорил, что одна сторона у детской кроватки была опущена и я подошел и поцеловал тебя в лоб, а она стояла в дверном проеме и смотрела. Он говорил, что никогда не видел ее красивее, чем в тот раз. Знаешь, когда я вижу ее, я думаю: вот так она и смотрела тогда. Точно так. Ты мой брат, Сэм. Я не могу так больше. Я не могу. Сэм хочет спросить, какого хрена Дин вспомнил об этом сейчас. Сэм хочет спросить, какого хрена Дин раскладывал его на раскаленном капоте Импалы, когда ему только-только исполнилось восемнадцать, какого хрена сам раздвигал ноги, и стонал, и подставлялся под язык, пальцы, и член, и просил, и глаза закатывал, и орал, кончая. Какого хрена позволял успокаивать себя поцелуями и минетом, когда просыпался от кошмаров, какого хрена оставлял засосы у Сэма под пупком и на внутренней стороне бедер и вылизывал татуировку на груди, и сам просил пальцы в рот - три сразу. Трахал по одной только слюне, когда Сэм был без души, и разрешал потом взять себя так же. Сэм хочет спросить: "Тебе будет проще, Дин, если я не оставлю тебе выбора? Ты же не откажешь, если я встану сейчас на колени и возьму в рот? Не сможешь, спорим?" Сэм не спрашивает. Сэм, в принципе, все понимает. Злится, но понимает. - Ты едва прикоснулся ко мне там, в подвале. Даже не обнял. И потом тоже. Что, решил, она сразу поймет, да? Думал, материнское сердце за милю почует, что ты трахался с собственным братом почти двадцать лет, и тебе нравилось это? - Сэм. Дин стискивает ладонь в кулак. Белеют костяшки. Сэм вскидывает подбородок - давай, ударь. Братья дерутся иногда, мама не одобрит, но поймет. В замке проворачивается ключ. Дин выдыхает. Сэм криво улыбается. Он выходит из ванной первым, зачесывая назад волосы. Мэри смотрит на него так, будто до сих пор не может понять, кто перед ней. - Надеюсь, ты вымыл руки, милый? – шутка выходит натянутой, но Сэм заставляет себя усмехнуться: - Конечно, мам.