Самое дно

Саша хандрит. Надо сказать, это почти достижение. Не многим удаётся хандрить вот так, стоя под тёплым душем и с рукой на члене. Но Саша — парень талантливый, это уж точно. Особенно — он бьёт кулаком по стене при этой мысли — по части проёбывания всего хорошего, что есть в его жизни. Есть в этом какая-то загадка даже, сродни всем великим загадкам Вселенной: почему он просто не может жить, как все, нормально? Почему даже тогда, когда настоящих проблем у него нет, он всё равно умудряется их сам себе создать из ничего. Буквально из воздуха. Просто ёбаная магия, никак иначе, все эти книгочейские дела и в сравнение никакое с этим не идут. Или, возможно, он просто неудачник, и никакой магии тут нет. Вот, например, сейчас. Дрочить, представляя лучшего друга — знакомая многим ситуация, скажете вы? А как насчёт — дрочить, представляя лучшего друга, по совместительству являющегося ожившим персонажем, написанным когда-то девятилетней девочкой, и далёкого от реальной жизни настолько, насколько это вообще возможно? Вот это уже уровень повыше, верно. Он даже не уверен, что именно в этом — самое поганое. Может, то, что он лично знает Ангелину, которая совершенно точно, придумывая Соловья, не могла и помыслить о том, что кто-то будет тайно спускать на его светлый образ — особенно кто-то, живущий в квартире, которую Ангелина же и оплачивает. Или то, что Соловей — персонаж, а прошлая его совершенно нелепая привязанность к персонажу закончилась так ужасно, что он до сих пор не может вспоминать об этом без содрогания — восемь смертей, восемь трупов, всё из-за его беспечности, и пора бы ему, казалось бы, усвоить уже урок, но он опять попался в ту же ловушку. Спустя каких-то жалких полгода. А возможно, то, что Соловей — Артур, поправляет Саша про себя, и двигает рукой активнее, зажмуриваясь — сам едва ли имеет хоть малейшее понятие о сексе и ведёт себя обычно ничуть не лучше, чем большой ребёнок, и Саша чувствует себя больным извращенцем, вспоминая его солнечную улыбку и его смех; в конце концов, то, что Артур — парень, даже рассматривать как проблему не стоит, в свете всего вышеперечисленного, хотя и это, конечно, нормальности происходящему ничуть не добавляет. Или, например, то… — Шура! Ты тут? Слушай, эта твоя штука, она всё звонит и звонит, может, ты… …что задвижка на двери в ванную держит неплотно, а Артур вернулся с прогулки пораньше. И теперь стоит, отодвинув ничтоже сумняшеся занавеску, и смотрит на него в некотором удивлении. С его телефоном в руке. О, да. Именно этого Саше для полного счастья и не хватало. Наверное, потому, что как раз перед этим он подумал сакраментальное: «Хуже уже не будет». — Артур, — цедит он сквозь зубы, зажмурившись так крепко, что под опущенными веками начинают расплываться цветные пятна, и уткнувшись лбом в угол душевой, чтобы тот не видел его позор. — Личное пространство. Ты помнишь, я объяснял тебе, что это? Пожалуйста — твою мать, пожалуйста, выйди! И если он думал, что после этого проблема в некотором роде решится сама собой из-за всей этой внезапности, то — ничего подобного. Конечно же, нет. Его член только твердеет ещё больше от звуков чужого голоса. От того, что Артур смотрит. От того, что он не уходит, судя по звукам. Да насколько же он болен, что даже присутствие Артура его не останавливает? Чёрт, он безнадёжен. Просто безнадёжен. И он всё ещё думает о нём, даже сейчас, и продолжает двигать по члену ладонью, и отчаянно торопит его уйти. Мысленно, потому что горло пересохло, и потому что повторять просьбу вслух — значит признать, что Артур, действительно, всё ещё здесь. Что-то шуршит. Что-то тихо шлёпает по мокрому дну ванной. И потом… Чужие пальцы накрывают его собственные, и кто-то прижимается сзади к его влажной спине. Ну, кто-то. Кто-то вполне определённый, потому что в квартире они сейчас только вдвоём. Саша издаёт от неожиданности невнятный удивлённый звук и дёргается, неосознанно пытаясь отстраниться, но другая рука обнимает его за пояс и мягко удерживает. — Что. Ты. По-твоему. Делаешь. Ему удаётся произнести эту фразу ровным и почти не дрогнувшим голосом, хотя ему хочется — он даже не знает, чего. Заорать? Вырваться? Прогнать его? Вряд ли. Скорее уж — застонать, потому что пальцы — эти чёртовы пальцы, длинные, красивые, как весь Соловей целиком, с дурацкими цветными пластырями, края которых задевают чувствительную кожу — начинают двигаться вверх-вниз вместе с его собственными, чуть сжимают, поглаживают, дразнят. И у него стоит так, как, кажется, никогда до этого не стояло — хотя, возможно, ему только так кажется из-за того, во что вылилась вся эта ситуация. — Помогаю, — отвечает Артур ему на ухо, и он чувствует его улыбку, от которой по шее разбегаются приятные мурашки. — Ты поэтому такой хмурый в последнее время? Больше, чем обычно? Саша не отзывается. Он на грани, и у него подгибаются колени. Артур высокий — так что после секундного раздумья он опирается лопатками на него, зная, что тот не даст ему упасть. Он боится открыть глаза и обнаружить, что всё это — только очередная фантазия, зашедшая слишком далеко. — Я же правильно делаю, да? — спрашивает Артур как назло. — Ну, как в том фильме, который ты как-то смотрел, помнишь, там ещё женщина была с таким смешным ли… — Помолчи! — стонет Саша, хватая ртом воздух. — Бога ради, Артур, хоть сейчас, просто… «Просто» оказывается последней каплей, потому что в этот момент он всё-таки открывает глаза, и видит его лицо, и его улыбку, и понимает, что Артур догадался снять одежду, прежде чем лезть под душ, и… И, собственно, этого достаточно. Его тело произвольно выгибается, сотрясаясь в оргазме, и пятна перед глазами расцветают на мгновение только ярче. Безнадёжен. Он безнадёжен, и он ужасен, и он, должно быть, достиг наконец самого дна. Но Артур не отпускает его всё то время, пока он приходит в себя. И ни капли отвращения в его глазах — только тепло. И забота. И — искры веселья, от которых у Саши привычно замирает на миг сердце. — Полегчало? Саша не спешит выбираться из его рук. В голове у него пусто и хорошо. — Нет, — отвечает он. И улыбается тоже, не в силах не заразиться. — Но теперь лучше. В конце концов, на дне оказывается не так уж и плохо.