Всегда

1.

Ангелина плачет. На самом деле, это совершенно нормально. Естественно даже. Она очень храбрая, и очень сильная, и она может выдержать очень многое, это правда. Но ей только девять лет, она напугана, она растеряна, и — у неё нет ноги. Она даже как-то не сразу это осознала. Всё держалась, не плакала, только украдкой шмыгала носом и смотрела на всех вокруг исподлобья, с горящими глазами, маленькая, взъерошенная и воинственная. Не плакала даже тогда, когда ей пришлось оставить его — того, за кого она готова была так отчаянно сражаться. А теперь, когда его вернули, когда он взял её на руки, напуганный ничуть не меньше — наверное, даже больше — чем она, и она смотрит на то, что раньше было её ногой — и вдруг разрывается плачем, таким громким и отчаянным, словно всё это время ей стоило титанических усилий удерживать этот поток слёз. Соловья всё ещё ощутимо трясёт после Круга, после того, как он уже начал было думать, что она бросила его навсегда — но он обнимает её, крепко и благодарно, стараясь вместить в это объятие всю свою любовь к своей маленькой отважной создательнице. — Всё будет хорошо, — тараторит он преувеличенно бодрым, хоть и чуточку дрожащим, голосом. — Всё будет хорошо, Ангелина! Я теперь с тобой. Я больше тебя не оставлю, ни за что на свете, им больше не удастся нас разлучить! Я здесь, я буду рядом теперь, и ничего страшного больше с тобой не случится, не плачь, ну, не плачь, Ангелина, хочешь, фокус тебе покажу интересный? Она перестаёт плакать так же резко, как начала. Всхлипывает в последний раз — и вдруг затихает, отстраняется, чтобы взглянуть Соловью в лицо. — Рядом? — повторяет она требовательно. — Всегда? Всегда будешь рядом? В её глазах — безграничное, абсолютное доверие, такое, какое только детям и под силу испытывать, а ещё — целая бездна одиночества, наполненная отчаянной надеждой брошенного ребёнка. И она всерьёз ждёт его ответа — как будто он может ответить как-то иначе, как будто он может её подвести. Как будто она не создавала его отчасти и для себя тоже, как будто она не знает его лучше всех в этом мире. — Всегда, — отвечает он торжественно. Он готов носить её на руках, и играть с ней, и гулять, и не покидать её никогда, ни на минуту, ни на секунду. Он хочет быть её лучшим другом, её лучшим рыцарем и лучшим защитником. Это её успокаивает. Она обвивает его шею тонкими ручками и какое-то время наполовину сопит, наполовину всхлипывает, уже не глядя на остатки ноги. Недолго молчит. Потом спрашивает с тем невольным любопытством, которое передала и своему творению: — Какой фокус? Соловей улыбается.

2.

Ангелина молчит. Соловей ещё какое-то время пытается привлечь её внимание: спрашивает, шутит, зовёт по имени, тянет за рукав. Но она не отзывается и только с раздражением стряхивает его руку. Ей не до него. Он поворачивает голову в направлении её задумчивого взгляда: там, в самом углу, устроившись за столом перед целой стопкой учебников, сидит другой студент. Высокий, длинноволосый, похожий чем-то на самого Соловья — только серьёзный и молчаливый, в очках и в костюме. Ангелина часто общается с этим типом, и Соловей никак не может понять, что же она в нём находит: тип кажется ему ужасным занудой. Он не умеет веселиться, предпочитает сидеть в четырёх стенах вместо того, чтобы гулять на свежем воздухе, и носит… ботинки. Такие ужасные, строгие ботинки — у Соловья пальцы ног начинают ныть от одного взгляда на эту обувь. И аккуратно выглаженную рубашку тип застёгивает на все пуговицы: у Соловья есть подозрения, что тип — на самом деле какой-нибудь злобный робот, коварно надевший человеческую шкуру. Не могут же нормальные люди выглядеть вот так, правда? Ангелина делает шаг по направлению к типу. Конечно, она всё ещё хромает — какая-то часть Соловья, признаться, надеялась раньше, что Ангелину ещё можно починить, и что некоторые, особенные люди могут отращивать потерянные конечности обратно, потому что это было бы справедливо по отношению к ней, но, разумеется, никакого чуда не случилось — однако, хромая, она умудряется двигаться очень уверенно. В детстве, бывало, в ней так и вспыхивало иногда безотчётное желание побежать, подпрыгнуть, сорваться с места, и тогда Соловей с радостью подхватывал её на руки, чтобы помочь. Теперь она привыкла — ходит быстро, но осторожно, и помощи больше не принимает. Порывистая, высокая, худая — она привлекает внимание, притягивает к себе чужие взгляды, в основном — мужские, и держится так прямо , что её увечье мало кто замечает. Её больше не устраивает общение с ним одним — ей зачем-то становятся нужны другие люди, и этим другим она прекрасно умеет себя преподнести. Когда она успела такой стать? Соловей и не помнит, в какой момент она вдруг перестала помещаться в его руках. Когда она перестала опираться на него при ходьбе и когда она приобрела вот это презрительно-властное выражение лица? В какой момент она перестала с ним играть? — Ангелина, — пробует Соловей снова. — Пойдём в парк сегодня. Я отвёл туда одну из младших теней вчера, и знаешь, там была такая белка, и тень… Она оборачивается через плечо — резко и раздражённо, в последнее время она отчего-то часто на него сердится без видимых причин. Смотрит на него — и Соловей замирает от совершенно ужасного ощущения: он ей мешает. Она задыхается в его компании, ей нужны другие, ей нужен другой. Когда он успел ей надоесть? — Я же сказала, — цедит она неожиданно сухо. — Сегодня я занята учёбой. Иди и… погуляй один пока, ладно? Она идёт к типу, и тип улыбается, поднимаясь ей навстречу. Целует ей руку, что-то говорит, и Ангелина, польщённая, садится с ним рядом. Соловей не понимает. Тип похож на него и не похож одновременно, и Ангелина предпочитает его — своему лучшему другу. Почему? Соловей хмурится.

3.

Ангелина курит. Честно говоря, Соловью не слишком нравится запах дыма. Эти сигареты пахнут как-то горько, прогоркло, не так, как пахнет Ангелина обычно, и поначалу Соловей чихал и морщился с непривычки. Потом-то, конечно, притерпелся, и теперь кажется, что Ангелина и сигареты составляют какое-то загадочное неразделимое целое. А когда-то она смотрела на курящих людей с молчаливым (или не очень) неодобрением. И ещё она носит костюмы. Строгие и ужасно на вид неудобные – раньше Соловей думал, что она одевается так, потому что учителя так велят. Но теперь она – учитель. Или вроде того. Во всяком случае, никто больше не может диктовать Ангелине, как себя вести и что ей следует носить. Удивительно, но выбор, который она совершает теперь ежедневно сама, мало чем отличается от того, что пытались навязывать ей когда-то окружающие. В этом есть какой-то глубокий скрытый смысл, но Соловей всё ещё не может его постичь. — Значит, — продолжает разговор Ангелина. – У неё уже третий цвет? — Ага, — Соловей оживляется. – И она в третий раз прошла так же быстро! Правда, здорово? Ручка Ангелины, которой она заполняет какие-то бумаги – она теперь всегда что-то заполняет, что-то пишет, сплошь отчёты и официальные документы – на мгновение замирает над очередной строчкой. Потом продолжает свой бег. Почерк у Ангелины резкий, стремительный, но красивый. Соловей озадаченно наклоняет голову вбок: её заминка не прошла для него незамеченной. — Что такое? Это плохо? Ручка больше не останавливается. Но Ангелина отвечает только после паузы: — Нет. Значит, плохо. Соловей говорит: — Она лучшая наша студентка. Знаешь, чем-то напоминает мне тебя. Ха-ха, вам двоим не тесно в одной маленькой Библиотеке, с такими амбициями? Я думаю, ещё немного, и она начнёт… — Ты прекрасно знаешь, что с ней случится, если она продолжит в том же духе. Соловей замолкает. И правда, он уже знает про опасность цвета. И знает, как появляются тени. Он знает про Орден всё, что знает Ангелина – а она, как новоиспечённая глава Московской Библиотеки, в курсе более-менее всего. Прасковья после третьего прохода по Костяному Дому уже не в той зоне риска, когда студент может не выдержать инициацию – опасность для неё уже кроется на противоположном конце шкалы. Соловей очень старается про это не думать. Он просто не может долго сосредотачиваться на столь серьёзных темах. Поэтому он улыбается и старается мыслить оптимистично: — Может, случится, а может и нет, верно? Может, всё у неё будет замечательно! Три цвета – это целая уйма возможностей, ты только подумай! Что эти старые хрычи из Круга могут знать? По-моему, она в совершенном порядке! Ангелина не отвечает. Она продолжает заполнять свои бумаги. В последнее время она почти не разговаривает с Соловьём просто так, всегда – по делу. Общаться теперь особенно и некогда: они почти не видятся из-за всех этих её новых обязанностей. Он немного по ней скучает, но это, наверное, ничего: он знает, как для неё важна Библиотека. Это уже больше, чем работа, больше, чем призвание. Это вся её жизнь. Соловей понимает её, правда – но иногда ему хочется, чтобы у неё было что-нибудь ещё, что-нибудь помимо. Или даже кто-нибудь ещё, раз уж его компании недостаточно, чтобы её отвлечь. Но она одна, и она всё время занята, и порой ему кажется, что она находится от него очень-очень далеко. Даже когда сидит вот так близко, за столом напротив него. Когда эта стена между ними начала строиться? — Я думаю устроить для неё праздник, — делится он планами, надеясь, что хотя бы это заставит Ангелину посмотреть ему в глаза. – Чтобы она знала, что она – молодец. И вообще вечеринка студентам не помешает – в последнее время они что-то совсем закисли. Как считаешь? Ангелина едва слышно хмыкает – невесело, цинично. Откладывает ручку, откидывается на стуле. Смотрит, как он и хотел, только взгляд у неё – тяжёлый и хмурый. Она встревожена ситуацией с Прасковьей больше, чем хочет это показать. И словно ищет в лице Соловья то, что позволило бы и ей надеяться на благополучный исход. Ему неизвестно, находит ли она искомое. Когда его оптимизм успел стать для неё глупостью? — Устраивай, — она пожимает плечами. Тушит сигарету об пепельницу. Выдыхает дым в потолок. – Почему нет. Только будь готов к тому, что твоя вечеринка может напоминать проводы в последний путь: эти дети и сами всё прекрасно знают. Они не такие наивные идиоты, какими любят притворяться. Она возвращается к бумагам. В комнате пахнет горько, но Ангелина не разрешает открыть окно. Соловей вздыхает.

4.

Ангелина убеждает. Соловей глупо, совершенно по-детски убегает от неё по всей комнате, переворачивает стол, за которым только что играл в карты с тенями, размахивает искалеченной рукой — тем, что от неё осталось — и не хочет слушать, что она ему говорит. Он боится Круга. Он боится идти туда. И он предпочёл бы остаться без руки, чем восстанавливать её такой ценой. Ангелина говорит разумные, трезвые вещи — которые бы никогда не сказала та маленькая девочка, которая его спасла и которую спас он. Но она не знает, она не была там, с ним, в тот раз, она не понимает — а ведь казалось бы, кто поймёт, если не она? Соловей забивается в угол, и дрожит, и мотает головой, и никакие аргументы не воспринимает. Она его не заставит. Он не пойдёт. Он истекает чернилами, пока она поправляет ему сбившуюся на руке повязку, и ловит себя на странной мысли: почему она говорит с ним, как взрослая? И тогда Ангелина говорит: — Прошлый раз был пятьдесят лет назад. И он вспоминает. Ему всё ещё трудно это понять, но он смотрит на неё — и вспоминает: она и есть — взрослая. Уже очень, очень давно. Ему кажется, что ещё буквально вчера это было не так, и она была маленькой, и она цеплялась за его руку, и смеялась, когда он показывал нелепые карточные фокусы, и слушала его истории, и делилась с ним всеми своими переживаниями и мыслями. И в том же «вчера» остался для него этот проклятый Круг: и как она уходила, и как он ждал, и как он почти — почти! — потерял надежду. И как она плакала после. Он спрашивает, не уверенный в своих ощущениях: — Это… много или мало? И она отвечает: — Это целая пропасть времени. Всё изменилось. Он смотрит на её лицо. Он вдруг видит морщины, скопившиеся на лбу и возле глаз, и горькие складки возле губ, и её взгляд — сочувственный, усталый, спокойный… родительский. Когда он превратился из её рыцаря — в её трудного ребёнка? Как он это упустил? И неожиданно Соловей понимает: эта пропасть времени — не просто между «вчера» и «сегодня». Эта пропасть лежит и между ними, и изменилось не всё, изменилась она. И ему вдруг становится страшно. Ужас поднимается из самой его глубины от простого осознания: если «вчера» она была ребёнком, а «сегодня» — уже женщина с этим незнакомым-знакомым морщинистым лицом, то что будет с ней, когда наступит «завтра»? Он задаётся этим вопросом не впервые — и каждый раз понимает, что не готов ещё даже думать об этой перспективе. — Обещай! — просит он, даже требует, как требовала когда-то она. «Обещай, что не покинешь меня, создательница». «Обещай, что не оставишь». «Обещай, что всегда будешь рядом». Сам того не зная, он меняется с ней ролями — с маленькой девочкой, которая лишилась ради него ноги. Он смотрит на неё, и в его глазах — то же доверие, доверие ребёнка, однажды обманутого, но всё ещё не теряющего искренней надежды. Ангелина обещает. Ангелина обнимает его — как он обнимал её. За все пятьдесят лет она так никуда от него не делась. И, возможно… возможно, теперь она об этом жалеет. Самую чуточку, самую малость… Он знает это, в глубине души. И ему страшно, что когда-нибудь, когда-нибудь она всё-таки… Но Соловей верит.