Дом

«Дом». Странное слово. Всегда звучит по-разному, даже если произнесено на одном и том же языке. Зигги, например, произносит это слово безмятежно и весело, но без особого трепета: ну что дом, есть и есть, и хорошо бы был себе дальше. Как истинный махокус, Зигги питает к своей родной планете весьма нежные чувства, и, тем не менее, как истинный любитель приключений, не слишком торопится туда вернуться: ему быстро становится скучно на одном месте, будто что-то, крепко в нём засевшее, вечно зовёт его всё дальше и дальше, познавать новые места и новые возможности. Жизнь для него похожа на одну большую настольную игру: где-то есть «старт», на который, в случае, если кубик так ляжет, можно при желании вернуться, и где-то, вероятнее всего, имеется некий «финиш» — но поле между этими двумя точками поистине бесконечно, и пробовать свою удачу можно бесчисленное множество раз. Пуш, говоря о доме, неизменно хмурится. Если его спросить, он предпочтёт отмолчаться, и никогда не начинает разговоров об этом сам. «Дом» в его устах звучит тревожно и мрачно, как затяжной осенний ливень — и тогда словно бы тень набегает на его спокойное лицо, и голос становится глуше. Совершенно очевидно, что говорить он на эту тему не любит, поэтому никто на корабле и не пытается. И если слово всё-таки оказывается произнесённым, то Зигги сразу же перетягивает внимание на себя, раздувает щёки и всячески отвлекает присутствующих от наступления Пушу на больную мозоль. А Ора только на мгновение сжимает его плечо в жесте поддержки — она не очень сильна в утешениях, но в одном этом жесте легко читается: она всегда на его стороне, и если кто-то вздумает Пуша задеть — она мигом покажет, где раки зимуют. Пуш, впрочем, в ней и не сомневается: вспыльчивость и преданность в ней уживаются самым причудливым образом. Для самой Оры тема эта, правда, тоже не из лёгких. Когда она говорит о доме, её глаза загораются, и вся она начинает будто светиться изнутри. Она умудряется произносить простое слово «дом» так, словно бы в нём заключается всё самое лучшее, что только может быть в мире. Она может рассказывать о Земле, кажется, бесконечно, если её не останавливать вовремя: стоит потянуть за одну ниточку в памяти — и сами собой начнут тянуться другие. Ора говорит и говорит, и волнуется вся, как беспокойное море, и тогда становится ясно, что она действительно боится забыть. Она боится, что постепенно память размоется, растворится в её новой жизни, боится измениться окончательно, боится, что однажды она просто не сможет вернуться домой даже мыслями, и тогда прошлое придётся отпустить. Она не любит отпускать. У неё и так мало что есть своего в этом мире, всё ещё для неё чужом. Она боится, потому что думает: это то, что делает её собой. И если отнять хоть что-то из того, что принадлежит ей сейчас — корабль, память об отце и о Земле, её собственную историю — то не останется для неё и вовсе ничего, за что можно было бы держаться. Пуш знает, что она мыслит именно так, и знает ещё, что иногда, зацикливаясь на прошлом, Ора забывает о настоящем. Забывает, что у неё есть друзья, которые останутся с ней рядом даже тогда, когда не останется больше ничего и никого другого. Но наблюдать за ней, когда она в очередной раз увлечётся, бывает, воспоминаниями, на самом деле приятно. Она всегда бурно радуется, когда ей попадаются вещи с Земли или когда смотрит земные фильмы, которые видела ещё в детстве, и приходит в совершеннейший восторг, когда слушает земную музыку. Вещи оставляют команду равнодушными в своём большинстве, фильмы живо интересуют любопытного Зигги — почти так же, как «Арэшки», хотя они, бесспорно, для него вне конкуренции. А музыку она слушает вместе с Пушем. Обычно это случается в такие уютные, до странности спокойные дни, когда в кои-то веки не надо никуда спешить, гнаться за кем-то или, напротив, от кого-то убегать, дни, когда их жизням (и их свободе) ничего не угрожает. Тогда они сидят у неё в каюте, и Ора включает музыку, почти тут же начиная танцевать, и перечисляет названия групп и имена исполнителей: Пуш понемногу начинает узнавать по голосам Элвиса, Нирвану, Фредди Меркьюри, The Beatles, AC/DC, Scorpions и многих других. Земная музыка Пушу нравится. Есть в ней что-то от самой Оры, пожалуй: Пуш чувствует в этой музыке кипучую человеческую энергию, которая бьёт из Оры через край. Иногда эта энергия кажется почти разрушительной, и Ора, танцуя, начинает напоминать едва ли не первобытную дикарку, дорвавшуюся до цивилизации; а иногда — наоборот, превращается в сплошной концентрат любви и боли. Тогда у Оры делается какое-то очень открытое и надрывное выражение лица, и Пуш смотрит на неё очень внимательно, и что-то болезненно-тёплое глубоко затопляет его грудь изнутри — он удивлён тому, как это оно ещё не до сих пор не вылилось наружу. Зигги зашёл однажды в один из таких моментов, когда Ора — пела с закрытыми глазами своим хриплым, подрагивающим от наплыва ностальгии голосом, покачиваясь пронзительной мелодии в такт, а Пуш сидел совсем рядом и неотрывно смотрел на неё, пока она не замечала: в эту минуту два мира, таких разных изначально, соприкасались друг с другом на каком-то неуловимом уровне. Отчего-то Зигги, обычно ничем подобным не заморачивающийся, ощутил себя лишним — и с несвойственной ему деликатностью удалился. «Дом» — интересное слово. Каждый под ним подразумевает своё. Кто-то думает об определённом месте. Кто-то думает о точке во времени, когда жизнь ещё была безоблачной и простой. Пуш должен бы, наверное, в связи с этим словом думать об обязанностях и долге. Но вместо этого думает о человеке, и именно поэтому молчит.