Треснувшая скорлупа

— …кино про пришельцев? Она моргнула. Голова немного кружилась, будто она выпила лишнего, но слегка вращающийся перед глазами мир быстро приходил в норму и обретал чёткость. — Мм? На экране старого телевизора, изредка перебиваемое помехами, разворачивалось какое-то захватывающее зрелище: взрывы, стрельба и прочие спецэффекты на фоне схватки двух людей в костюмах с жукоподобным монстром. «Люди в чёрном», вспомнила она вдруг: сто лет не видела этот фильм. Она ностальгически улыбнулась. Мама сидела рядом и вязала, подслеповато щурясь в полумраке. «Надо бы наконец купить ей нормальные очки», — мелькнула у Алёны мысль. Отчего-то мысль показалась странной. Какие ещё очки, когда зрение можно легко и без операций исправить в одной нелегальной вейланской клинике… Она тряхнула головой: может быть, меньше надо смотреть «Людей в чёрном», чтобы не путаться в реальностях. — Я говорю, — повторила мама терпеливо. — И чем тебе так нравятся все эти кино про пришельцев? Алёна пожала плечами. Она не могла это объяснить. Просто было во всех этих бутафорных монстрах и красочных боях… как будто бы что-то знакомое. Или нет. В конце концов, такие фильмы были обычно, как минимум, забавные. Она любила боевики. Мерно тикали часы на стене, пробившие восемь часов. Она с минуту разглядывала эти часы, озадаченная: не сразу удалось вспомнить, для чего эта штука нужна. Циферблат со стрелками. Подумать только. Ничего ведь сложного, почему она всё время забывает?.. Должно быть, и правда не стоило соглашаться пропустить стаканчик пива с коллегой перед тем, как зайти к матери. — Так, — отозвалась она несколько рассеянно. — Нравятся и всё. Ладно, слушай, я что-то засиделась тут с тобой. Пойду. Она встала; мама, отложив вязание, поднялась с дивана тоже — проводить её до дверей. Пушистый кот песочного цвета на прощание потёрся о ноги Алёны широким лбом, мурлыкнув. Она подумала в который раз, что надо бы завести себе тоже какую-нибудь живность — в компанию к хомяку, по ночам не дающему ей спать своей вознёй в клетке. Хомяк был забавный, но даже с ним квартира казалась немного пустой: она переехала не так давно. — А всё-таки, — начала было мама у порога. — Не хочешь купить юбку? Этим твоим рваным штанам уже лет десять, если не больше. Глядишь, и работу бы нормальную нашла бы быстрее, если бы привела себя в порядок. Алёна улыбнулась снова и, наклонившись, поцеловала мать в щёку. Этот разговор было лучше не продолжать: мама всё никак не могла взять в толк, что её девочка уже выросла и сама может о себе позаботиться. Ещё как может. Отец бы оценил. — Зайду ещё на неделе. Пока, мам. Она миновала изрисованный неприличными надписями грязный подъезд. Улица встретила её привычным городским шумом. Разнообразные запахи ударили в нос: весны, сырости, какой-то выпечки из киоска на углу. Кроссовки шлёпали по лужам; ветер, задувающий в лицо, был по-апрельски тёплым. Пожелтевшие от времени старые плакаты были развешаны на стенах домов, заборах и автобусных остановках: музыкальные группы (она усмехнулась плакату с «Арией»), актёры из фильмов её детства, афиши цирка и театра. С тех пор, как она была маленькой девочкой, казалось, не изменилось ровным счётом ничего. Она шагала по улице, на которой когда-то жила, и поток людей обтекал её, как река — влекомую по течению ветку. Она едва ли различала лица в толпе, но отчего-то думала: «Люди. Люди. Настоящие. Как странно». Кто-то гулял с собакой, кто-то — с компанией, кто-то — в одиночку куда-то спешил или, напротив, неторопливо и медленно следовал вдоль аллей, наслаждаясь тёплым вечером. Парочки, друзья и приятели, родители с детьми, редкие благообразные старики, вышедшие размять кости — никто никого не преследовал, никто не стрелял, никто не нарушал общего благостного спокойствия, разлившегося над улицей. Она смотрела вокруг с любопытством и удивлением, словно турист из какой-нибудь далёкой-далёкой страны на другом конце мира. Словно бы она не родилась и не выросла здесь, словно бы это всё было только частью ещё одного фильма — ещё более фантастического, чем дурацкое кино про пришельцев… Головокружение вдруг усилилось. Она присела на стул в уличном кафе, выпила стакан воды, который она не заказывала. Прохлада апреля как-то незаметно сменилась почти июльской духотой. Что я здесь делаю? Отчего-то — она сама не могла объяснить себе причины — ей неожиданно сделалось тревожно. Лица — размытые, но неизменно улыбающиеся и смутно знакомые — стали вдруг казаться масками. За которыми крылось… что-то другое. Она поймала себя на том, что оглядывается вокруг с таким подозрением, будто за любым углом мог прятаться потенциальный враг. Невнятное, фоновое ощущение опасности зудело в затылке: это было похоже не столько на интуицию, сколько на некую въевшуюся под кожу привычку. Она не могла расслабиться, несмотря на видимость умиротворения, которое только что, казалось, испытывала. Куда-то хотелось бежать. С кем-то хотелось сражаться. У воды в стакане был неприятный привкус затхлости. — Значит, этого ты хочешь? Она обернулась: за соседним столиком сидел высокий парень. Светлые волосы, прямая осанка, голубые глаза, тяжело сверлившие её взглядом: безошибочно кольнуло узнавание, хотя лицо выглядело незнакомым. Но эти, чёрт возьми, глаза!.. Она сказала: — Да. Она не знала, почему ответила так. Люди вокруг будто выцветали, как старые фотографии: тоскливое чувство собственной чужеродности наполнило её до краёв. Она словно смотрела на снимок со стороны, но не присутствовала на нём лично. Он продолжал на неё смотреть. Очень пристально. Испытующе даже, пожалуй. Этот взгляд раздражал её — больше всего потому, что вытаскивал из неё наружу какую-то нелицеприятную правду. — И ты согласна променять свою жизнь — на это? Она сказала: — Да. Она старалась думать о нормальных вещах. О почти ежедневных визитах к матери. О вечерних прогулках. О хомяке, грызущем по ночам свою клетку. О том, что надо наконец купить себе новую куртку на весну, потому что старая совсем износилась. О счетах за квартиру и о налогах, которые нужно было уплатить не позднее этой недели. О картошке, которую она хотела пожарить сегодня себе на ужин, и о мясном рагу, которым кормила её сегодня на обед мать. О музыке девяностых годов, доносившейся из кафе. Об очередной временной работе, с которой её прогнали за драку с клиентом. Но незнакомец всё ещё на неё смотрел, и это будило в ней другие воспоминания. Она сжала кулаки, уязвлённая. Волна ярости и обиды накрыла её с головой. — Ты не можешь меня осуждать! — закричала она, вскочив. — Ты, ты из всех, знаешь, каково мне пришлось там! Я была рабом, я была вынуждена делать все те жуткие вещи, я должна была драться и убивать, чтобы выжить — и это будучи ребёнком! Я даже космонавтом никогда стать не хотела, представь! Так почему?! Почему я не могу хотеть этого, скажи мне! Почему я не могу желать мирной, скучной жизни на своей родине? Он печально — и понимающе, проклятье! — покачал головой. Её отчаянный крик окончательно разбил купол безмятежности, протянувшийся над потускневшим миром. Выплеснув злость, она села на место, тяжело дыша: этими словами она словно вскрыла внутренний нарыв, и теперь чувствовала, как в груди под рёбрами растекается, как гной, глухая боль. — Ты уже не сможешь вернуться назад, ты ведь знаешь? — продолжал спрашивать он тихо. Она сделала глубокий вдох и сказала: — Да. Её голос дрогнул. Это признание далось ей тяжело. В том числе и потому, что имело двойной вес: назад понимать можно было двояко. Назад — в это время: она догадывалась, что всё уже давно изменилось и было здесь совсем не так, как она помнила. И назад — отсюда. Раз прорвавшись сквозь Изоляцию… она застряла бы здесь навсегда. В треснувшей тесной скорлупе, из которой она давно выросла. Он посмотрел на неё ещё внимательнее. Будто видел в первый раз, хотя теперь она точно была уверена в обратном. — Ты никогда больше не будешь управлять кораблём, если сделаешь это. Тебе не позволят. Она запрокинула голову и взглянула наверх. Ночное небо, подсвеченное снизу городскими огнями, было чёрным и пустым. Отсюда, снизу, не было видно звёзд. Ты никогда больше не будешь Метеорой, услышала она. Останется всего-навсего Алёна Кузнецова. Спазм сдавил её горло. Воспоминания и образы слепящей кометой промчались под веками, заставив её сердце бешено заколотиться в сладостном стремлении. — И ты всё ещё думаешь, что эта жизнь без космоса — для тебя? Она сглотнула едкую горечь. Она сказала: — Да. И на этот раз её голос звучал так, будто ей хотелось расплакаться — ужасно жалко. Так что она замолчала, а светловолосый незнакомец поднялся из-за своего стола. — Жаль, — произнёс он таким тоном, словно потерял лучшего друга. И ушёл. А она сидела и не могла двинуться с места, оглушённая собственным согласием, и едва подавляла порыв броситься за ним следом: она не была уверена, готова ли к этой потере сама. — Ора! Она обернулась. Её собеседник исчез. Так кто же… — Ора! Проснись! …и она проснулась. Над ней стоял Пуш, аккуратно трясший её за плечо. Они находились в её каюте, и корабль, нудно передававший по внутренним помещениям сигнал тревоги, мотало из стороны в сторону. — Что?.. Реальности перемешивались в её гудящей голове. Взгляд её упал на открытую упаковку таблеток, и внутри фоново полыхнуло досадой: нет уж, отныне она подозрительного «снотворного» покупать не будет! Эффект от них, как выяснилось, был откровенно дерьмовый. Её шатнуло при попытке сесть, но Пуш удержал её за плечи, и равновесие восстановилось. — Кто-то сел нам на хвост. Судя по кораблю, не Коалиция — и на том спасибо. В нас стреляли, Зигги решил уйти в вираж — но ты знаешь, как он водит, тебе лучше заняться этим самой, так что прости, что разбудил. Он встала, машинально активируя кольца с одеждой и экипировкой. Потрясла головой, прогоняя остатки сна, и шагнула было к выходу из комнаты; Пуш остановил её, чтобы с беспокойством заглянуть ей в лицо. Этот взгляд. — Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе было так много искренней заботы, что ей стало почти стыдно. Она сказала: — Нет. Потом, не сдержавшись, на мгновение сжала его руку и добавила уже увереннее: — Но я это переживу. И отправилась решать проблемы, без которых космос не был бы собой.