Никогде

— Это ловушка, Ива-чан. Им семь лет. У Ойкавы в кармане лимонные леденцы, а у Иваизуми большой синяк под глазом, который он заработал, лазая по деревьям. — Какая ловушка? — спрашивает Хаджиме. Взгляд его друга, — серьёзный, прямой, пронизывающий, — как у папы, когда мальчик роняет сахарницу или разливает суп по столешнице. Неожиданно выражение лица Ойкавы смягчается. И он снова становится дурачком, который всегда надевает в первую очередь правый ботинок, а затем только левый; которому можно говорить всякую ерунду; который, впрочем, в эту ерунду искренне верит. — Какая ловушка? — повторяет вопрос Хаджиме, но Тоору лукаво молчит в ответ. * Ойкава впервые взлетает в двенадцать лет. Пол медленно уходит из-под ног, а крыши домов остаются позади. Тоору летит совсем близко к облакам, задевая их тонкими мальчишечьими руками, заставляя таять на липкой коже ладоней. Он видит огромные океаны у себя под ботинками, руины древних цивилизаций, о которых рассказывают на скучной истории, и суетящихся людей. Эти люди — муравьи. Не иначе: бегут, копошатся, разламывают хлеб на крошки и тащат в свой муравейник. Эти люди в ловушке. Их не спасти. * — Пожалуйста, верь мне, — им девять. Они с Ойкавой лежат на тёплом пледе и наблюдают за кружащимися за окном снежинками. Хаджиме уже знает, что снег — это просто замёрзшая вода, что весной от былой красоты снежной не останется и следа, растаяв, превратившись в грязь, она будет прилипать к резиновым сапогам, а после высохнет, станет мёртвой. — Верить чему? — спрашивает Иваизуми. Ойкава бессмысленно смотрит в потолок, глаза у него близорукие и водянистые, но зрачки похожи на свежий шоколад. Когда Тоору грустно, они становятся похожими на чёрствый горчичный хлеб. — Это ловушка, Ива-чан. * О! Если бы у Ойкавы только был свой остров, своя команда и враг, то он бы стал настоящим героем романа. Верный Ива-чан стал бы правой рукой, во всём помогая. А в конце они бы вдвоём обязательно одолели злого врага, став победителями всего на свете. Тоору отрывается от земли. Мир — лишь концепция. Мир должен остаться позади, если Ойкава хочет выиграть. Воздух в полёте свеж, чист, подобен густой музыке и грудному крику свободного человека. Все существа мира жаждут сделать глоток, вдохнуть в себя и упрятать глубоко-глубоко в лёгких этот газ, но он доступен лишь тем, кто может достичь неземных высот. Тем, кто может сбежать от проклятия. * Им пятнадцать. Мама Иваизуми купила мандарины, а сам Хаджиме оплатил курсы по биологии. Мама Ойкавы застегнула на запястье серебряный браслет, а сам Тоору затянул на плече жгут. — Ива-чан, — Ойкаву мелко трясёт у него на руках, и Иваизуми так страшно, как не было никогда. — Ива-чан, мы в ловушке. Очки Тоору разбиты, как разбиты старые часы, как разбит шприц, который Хаджиме в ярости отшвырнул подальше, не позволяя другу взлететь. — В какой ловушке? — юноша понимает, что кричит, когда в горле остаётся осадок, как на дне чайника. — Что такое твоя ловушка? Ойкава улыбается одними глазами, беспомощно проводя ладонью по волосам Ива-чана: — Взросление. * Понимаете, если бы они были книжными героями, то Иваизуми никогда бы не становился старше, а Ойкава бы никогда не трусил и не совершал гнусных поступков. Иваизуми никогда бы не был отчитан родителями за заваленную литературу, а Ойкава — за украденные деньги. Иваизуми никогда бы не нарывался на драки, а Ойкава — на унижения. Иваизуми никогда бы не знал, что такое истерики без слёз и криков, а Ойкава — наркотический экстаз. Иваизуми никогда бы не хоронил своего лучшего друга, первую любовь, кого-то там ещё, кем всегда был Тоору, а Ойкава никогда не умирал от передозировки. Если бы они были литературными персонажами, то они бы ни за что не проиграли.