Реакция участников группы BTS,

Ким Намджун

      Который день подряд Намджун отказывает себе в удовольствии расслабиться в любимом клубе и возвращается в общежитие. Белый пакет, который Ким несёт с собой, в очередной раз звякает, когда парень зажимает кнопку своего этажа в лифте. В комнате он скидывает обувь, лениво стаскивает с себя одной рукой верхнюю одежду, не выпуская пакет из рук, и вешает на крючок. Шаркая ногами, подходит к любимому креслу и с глухим стоном заваливается в него. Ногой подтаскивает журнальный столик. Выгружает две бутылки с ржаным виски. Из горла, решает Ким.       Когда остальные возвращаются в комнату, в воздухе витает хорошо знакомый запах дорогого алкоголя, которым Ким «та не шпиваааюсь я!» упивается уже неделю. Все попытки узнать, что с ним происходит, приводят к тому, что Джун огрызается и вылетает из комнаты, хлопая дверью. — Джин, что мне делать?! — выдыхает Ким каким-то утром вместе с парами выпитого накануне алкоголя. Накрывает глаза рукой и глухо стонет. Не от того, сколько выпил, а от того, как же болит эта чёртова мышца! — О чём ты? — Сокджин усаживается рядом, упираясь взглядом в потухшие глаза одногруппника, когда тот отводит руку. — О ней. — Стискивает ладонью футболку в области груди и сводит зубы. — О ком, Джун? Не говори загадками. — О своей… второй половинке. — Намджуну трудно подбирать слова, никто не учил его, как правильно рассказать о своих чувствах. — Я… чувствую её, что ли… Не вижу. Не знаю, где она. Но чувствую, что она где-то есть… Моя… И мне хреново от того, что я не могу её обнять… Джин лишь мягко улыбается и выдыхает — Джун влюблён.

Мин Юнги/Шугарь

— Нихуя подобного! — Шуга со всей силы отталкивает ногой жалобно звякнувший журнальный столик и валится на диван, расплёскивая содержимое заполненного до краёв стакана. Кровавые пятна моментально впитываются в светлую обивку дивана и ворсистый ковёр, вынуждая Джина вскрикнуть и зажать ладошками рот. Мин Юнги рычит, когда Джин подскакивает с влажной тряпкой в попытках оттереть это безобразие, и залпом выпивает оставшееся бухло в стакане, после чего резко вталкивает его в ладони мамочки-Джина, намекая о добавке. — Ты не будешь больше пить, Мин Юнги! — Джин истерично размахивает белой тряпкой и сводит на переносице брови. Точно мамочка! — Какого чёрта ты устроил?! — Отвали, — бросает Юнги, поворачиваясь к нему спиной. Ворочается, устраиваясь поудобнее, и закрывает глаза. Ему бы уснуть, чтобы забыться, но вся эта тупая боль хлещет кнутом по сердцу, заставляя Юнги закусывать до крови губу и вцепляться ногтями в кожу на руках. Перед глазами постоянно возникает девичье лицо с огромными голубыми глазами в пушистых ресницах, чёртов тонкий нос и узкая полоска губ, кривящихся в такой же больной ухмылке, что и у Юнги. Ненавижу эту чёртову девку! Ненавижу! Но и без неё не могу! — решает Юнги, подрываясь с дивана. Заваливается в свою комнату и хватает первую попавшуюся сумку, заталкивая в неё всё, что было на столе: телефон, кошелёк; какие-то бумаги, исполосованные словами; диски — одним словом, ВСЁ! — и вылетает из комнаты. — Ты куда? — Джин и остальные прибежали на громкие маты, когда Юнги, натягивая чёртов кроссовок, оступился и рухнул на пол. — Я сваливаю нахрен из группы! — Мин поднимается и, покачиваясь, заканчивает с кроссовкой. — Юнги-хён, — осторожно произнёс Тэхён, но потом понял всю абсурдность ситуации. — Что, БЛЯТЬ, ты несёшь?! Что ты нахрен несёшь?! — Я за ней! Я хочу найти её, хочу себе эту блядскую девку, которая мне жить не даёт! — Юнги вцепляется руками в ворот своей толстовки и оттягивает его от себя, повышая на младшего голос. — Иначе совсем ебанусь! — Держи его! — вякнул Намджун, оттаскивая Юнги от дверей за рукав, когда Юнги чуть было не выскользнул из комнаты.

Ким Сокджин

— Джин, блин, что это за мёртвое море? — Юнги морщится, пробуя на вкус очередной суп, приготовленный Джином. Третий суп за неделю — третье мёртвое море. Джин обиженно поджимает губы и отворачивается к плите. Юнги кажется, что он совершил ошибку, обидев Джина, и пытается её исправить. — Ты влюбился, что ли? — вспоминает Мин Юнги одну народную пословицу и утыкается взглядом в сгорбленную спину мамочки-Джина. То, как Джин вздрогнул после его слов, наталкивает грубого и чёрствого Юнги на мысль, что он оказался чертовски первоклассным стрелком — попал в долбанное яблочко. — И кто она? Джин повернулся спиной к плите и мечтательно улыбнулся, прижимая любовно к себе поварёшку. — Она? Та сама-а-ая, — Юнги усмехнулся. Интересно поглядеть на эту девчонку, из-за которой у Джина что ни блюдо — то пуд соли. — Как зовут? — Юнги вяло ковыряется ложкой в супе, но пробовать снова не решается — слишком сильно хочется после него пить. Мин Юнги видит, как Ким СокДжин закусывает губу и отворачивается. Не понимает, чем он обидел его в этот раз, что такого, чёрт возьми, он спросил? Видит, как Джин зачерпывает поварёшкой суп и подносит его к губам, пробуя на вкус. — Джин? Ты с ней вообще знаком? — мягко, насколько умеет, вопрошает Юнги, наблюдая за Джином, ухватившим солонку. — Джи-и-ин? Юнги подскакивает к другу и перехватывает его руку, прежде чем пятая ложка соли оказывается погребённой в супе. Юнги отнимает солонку, которую Джин остервенело прижимает к себе, и резко отставляет её в сторону. — Нет! — Юнги вопросительно смотрит на Джина. — Нет! Я с ней не знаком! Но она чёртову каждую ночь снится мне. Снится, блять, именно мне! Я уже спать не могу, постоянно вижу её долбанные черты лица, от которых у меня перестаёт биться сердце! Я боюсь, что ещё одна ночь и я тупо умру от остановки сердца! Понимаешь?! Ты меня понимаешь, Юнги?! Джин утыкается Юнги в грудь, хотя для этого ему приходится в три погибели согнуться, и ошалевшему Юнги не остаётся ничего другого, как похлопать Джина по спине.

Чон Чонгук

— Парни, давайте по новой, — командует Намджун и ставит трек на повтор, выслушивая недовольные возгласы одногруппников. Шикает, хотя все эти репетиции ему самому по горло, но кто, если не он, лидер, будет подавать остальным пример? — Гук, ты чего такой деревянный? Бо… — Порядок, — отрезает Чонгук, занимая начальную позицию. В глазах ребят плещется удивление, но никто не произносит и слова. У Чонгука сегодня нет желания выслушивать долбанные однообразные вопросы, всё ли с ним в порядке и почему он танцует так, словно вчера выгружал из вагонов сраные мешки с углём. Нет желания повторять один и тот же танец десять раз подряд, потому что Чонгук устал после бессонной ночи, хотя перечить лидеру вряд ли осмелится. Чонгуку бы сейчас свалиться на холодные маты и перевести дух, может даже уснуть, но эти долбанные незнакомые ощущения, что огнём горят в груди, вряд ли позволят ему это сделать. Вместо этого он будет ворочаться с бока на бок, считать овец до нескольких сотен и пить таблетки со снотворным, утопая изредка в сон, но итог один — легче не спать, чем видеть её лицо каждый чёртов раз, когда он закрывает глаза.       Он слаженно двигается под музыку, хотя мысли о девчонке, что прочно обосновалась в его подкорке, никуда не хотят уходить. Даже больше — они начинают пульсировать, словно эта чёртова девчонка где-то рядом… словно она…       Чонгук ничего не соображает и просто будучи ведом своими чувствами, выскакивает за дверь. Не слушает и не слышит одногруппников, которые не понимают, что случилось с их золотым макне. Он тычет в кнопку вызова лифта и приваливается лбом к стене в его ожидании, но тот слишком медленный, поэтому Чонгук сбегает по лестнице вниз, перескакивая по три-четыре ступеньки сразу, прежде чем на каком-то там этаже звякает подъехавший лифт. Чон распахивает дверь, врезается в холодный октябрьский ветер и сумасшедше крутит головой по сторонам.       Где она? Мать её, где она?       Парень остервенело крутится по сторонам и успевает заметить спину тощей девчонки в розовом пальто прежде, чем та исчезает за поворотом.

Чон Хосок

      Из динамиков волнами льётся «Blood, Sweat and Tears», накрывая зал с головой: молоденькие фанаточки в благоговейном восторге выкрикивают имена его одногруппников и, скорее всего, успевают делиться друг с другом тем, как хорош каждый из них по отдельности и как гармонично смотрятся они вместе; успевают крикнуть друг другу в ухо, в чьей постели они хотели бы оказаться и как назовут детей после, прежде чем в очередной раз подхватят знакомую строчку и затянут её вместе с ребятами под записанную фонограмму.       Хосоку наплевать. Он машинально двигается под музыку, показывая заученные и отточенные до совершенства движения, показывает вымученную улыбку и молится всем известным и неизвестным богам, чтобы это всё скорее закончилось. Пропади они пропадом, чёртовы фанатки с их остервенелыми глазами и загребущими руками!       Чон на секунду прикрывает глаза и переводит дыхание. Успевает собраться и вновь полюбить фанаток, скандирующих его имя. Механически выступает вперёд и открывает рот, чтобы произнести очередную строчку их хита, как его сердце ухает в пятки, а тело перестаёт слушаться, замирая и наливаясь свинцом. В глазах искрится липкое медовое безумие, выплёскивается наружу и затопляет долбанную сцену вместе с фанатами, унося их прочь и оставляя одного единственного человека в поле его зрения. — Ты здесь! — Чон шепчет одними губами, думая что никто не заметит, а его сердце заходится бешеным стуком, грозясь пробить грудную клетку.

Ким Тэхён

— Долго он так? — обеспокоенно поинтересовался Шуга, усаживаясь напротив Тэхёна, занятого строительством чего-то необычного. Последний закручивал какие-то гайки, найденные непонятно где, пристраивал вокруг коробки из-под суши и что-то мурчал себе под нос, не забывая довольно улыбаться. Джин пожал плечами и исчез на кухне, видимо, оставил разговор с ребёнком на старшего. — Тэх, ты чем занимаешься? — Шуга откинулся на спинку дивана и закинул руки за голову, думая о том, что одногруппник-таки сошёл с ума. — Строю космический корабль, — Тэхён даже не взглянул на хёна, но серьёзность, с коей он всё это произнёс, намекнула Шуге, что он дурак задавать подобные вопросы. — Нахрена? — Чтобы облететь весь мир и найти моего розового кролика с персиковыми ушками, которая постоянно мне снится и не даёт нормально спать. Точно чокнулся!

Пак Чимин

Пак нетерпеливо скинул ботинки с налипшими комьями снега на пол и ворвался на кухню, где Джин разливал суп по тарелкам, а Шуга сидел в углу и как-то медленно моргал. Наверное, переходит в режим гибернации. Остальных видно не было. — Джин, на! — Чимин подскочил к СокДжину и вручил ему чёрный пакет с чем-то внутри. — Что это? — последний запустил руку в пакет и выпростал оттуда огромное неестественно красное яблоко, очевидно, перекаченное химикатами. В пакете осталось ещё два яблока. — Зачем? Есть? Джин обтёр яблоко об фартук и потянул его ко рту, намереваясь откусить, как был перехвачен ладошкой Чимина. — Нет! Ты будешь злой колдуньей, а я Белоснежкой… — Чимин задумался. — Белоснежком. Ты скормишь мне эти яблоки, и я усну, а разбудит меня та, от которой моё сердце сходит с ума! Она почувствует, что я в опасности, и придёт спасти меня! Шуга медленно открыл глаза и крякнул, покрутив пальцем у виска. — Чимин, ты сошёл с ума? — Юнги подал голос из своего угла. — Пересмотрел Белоснежку и теперь предлагаешь сыграть в ролевую игру? — Нет! — Лучше бы Шекспира почитал. — Мин вскинул руки к потолку и истово зашептал: «Ядом сладким отравился я», театрально покашливая и заваливаясь на стол. Джин смотрел то на Юнги, то на сошедшего с ума Чимина, не зная, что и предпринять.