Любимый враг

— Ну вот мы и остались одни, Гисборн, — Робин, щурясь, словно собрался стрелять, медленно обходит дерево, к которому привязан Гай. — Видишь, я отослал даже Мача. — Что, стыдно быть палачом на глазах у дружков? — зло бросает Гай, пытаясь проследить за ним взглядом. — Я уже все тебе сказал. Во главе заговора против твоего обожаемого Ричарда стоял его брат, имен остальных я не знаю. Мы приходили на собрания в масках и плащах с капюшонами, имя любого из нас знали только принц и поручитель. За меня поручился Вейзи. Сколько ни пытай, больше ничего не узнаешь, даже если бы я захотел тебе рассказать. — А ты бы захотел? — Робин останавливается перед ним, заглядывает в глаза. Так, словно ответ и вправду для него важен. — Чтобы избежать пыток — почему бы и нет? — Гай усиленно изображает равнодушие. Робин в ответ хрипловато смеется. — Плохой из тебя заговорщик, Гисборн. Готов выдать всех, не задумываясь, лишь бы спасти свою драгоценную шкуру. — Уж прости, — Гай кривит губы, неожиданно чувствуя себя задетым. — Кроме меня, о моей шкуре позаботиться некому. К тому же не думаю, что мое признание сильно бы кому-то навредило. Ричард далеко, а ты — разбойник вне закона с горсткой таких же головорезов. — Что верно, то верно, — неожиданно легко соглашается Робин. — До всех вас мне, безусловно, не добраться. Но ты, Гисборн... Ты-то у меня в руках, — он кладет руку Гаю на горло и вдруг проводит большим пальцем по коже, придавливая бьющуюся жилку. Гай сглатывает — неужели ему суждено быть бесславно задушенным в веревках? — и отворачивает голову. Ему совсем не по душе, какие чувства вызывает в теле этот намек на ласку, а проклятый Гуд, несомненно, издевается, как всегда. — Не отворачивайся, Гисборн, — Робин понижает голос до полушепота. — В глаза мне смотри. Наваливается, притиснув своим весом к дереву, приближает лицо к лицу — и Гай, зашипев, покорно встречает его взгляд, все еще надеясь спрятать то, что привык прятать от всех, кроме себя. — Ну чего тебе еще, висельник? — Гай настойчиво дергает веревку на запястьях, пытаясь вывернуться — разумеется, безуспешно. — Я же говорил, что ты поплатишься за все, — Робин растягивает губы в лисьей усмешке, вглядываясь тем временем в синие глаза и не находя там протеста; прижимается к Гаю всем телом, просовывает колено ему между ног. — Ты ведь всегда в глубине души хотел этого, верно? Расплаты за свои злодеяния. А вырываешься зря, только шкуру сдерешь, — на всякий случай он сам дергает веревку и, убедившись, что она надежна, вытаскивает из-за пояса кинжал. Проводит клинком плашмя по щеке Гая. — Что же мне с тобой сделать? С чего начать? Гай пытается бороться с дрожью, отчасти от мысли, что Робин собирается его мучить, пусть и выпытывать нечего, отчасти — от желания прижаться теснее к живому теплу, зарыться носом в волосы цвета высохшей травы. — Может, лучше пристрелишь, а, Гуд? Не помню, чтобы за тобой водились замашки палача. Быстро и легко, и шайке твоей не кормить бесполезного пленника. Холод кинжала кажется родным; он привычнее тепла костра и напоминает о коридорах старого замка. А стрела в сердце предпочтительнее долгого разговора с человеком, которому Гай выдал бы имена сообщников по заговору — но никогда не признается в своих чувствах. Робин надавливает кинжалом сильнее, спускается к шее, чуть поворачивает клинок. Острие прокалывает кожу, за воротник черной рубашки змеится горячая струйка. Гай морщится от боли и опускает веки — отличный способ не видеть вблизи зелень любимых глаз. — Думаешь, хорошо меня знаешь, Гисборн? Даже у меня есть темная сторона. Забавно, правда? Я был в Святой земле и там в моей душе поселилась тьма, — Робин продолжает напряженно выискивать во взгляде Гая ненависть, и не находит ее. — Пристрелить, говоришь? — Желание излить в поцелуе голодную тоску становится невыносимым, и он отстраняется. Поднимает с земли лук, но к стрелам не притрагивается. — Слишком просто. Слишком долго ты меня мучил... — Робин осекается на полуслове, поняв, что чуть не сказал «мучил своей недоступностью», и нервно сгибает лук в руках. — Надеялся, что знаю. Сколько гоняюсь за тобой по всему Шервуду!.. Ты же мой любимый враг как-никак, — Гаю все же удается ехидно улыбнуться. — Мучил? Тут Робин отпускает лук, и хлесткий удар тетивы обжигает щеку Гая, оставляет багровый след. Он дергается, ударяется затылком о дерево и с радостью пользуется случаем вновь отвернуться. Телесная боль предпочтительнее темной, дикой тоски, пожирающей сердце. — Ну да, столько гоняться за любимым врагом и ни разу не догнать, — Робин надеется, что это сойдет за издевку, но уже понимает, что говорит больше, чем следует, теряет над собой власть от близости того, к кому давно и безнадежно тянется сердце. — Ты мое проклятие, Гисборн, — он роняет лук, снова подходит вплотную, поднимает руку и с силой проводит дрожащими пальцами по следу от удара на щеке, по порезу на шее. — Раз так, может, добьешь? Я уже сказал, один меткий выстрел избавит тебя от этого проклятия, а меня... — «от твоей ненависти, которая ранит сильнее, чем твои руки», — думает, но не говорит вслух Гай, сдерживая очередной приступ бессильной дрожи, и отводит голову от гладящей ладони. — Не хочешь смотреть? — Робину хочется орать. Гай настолько ненавидит его, что отворачивается! — Не хочешь смотреть — на меня? Робин отступает на шаг и отвешивает ему оплеуху. Прямо по следу от тетивы. От удара Гай роняет голову набок и не сразу может поднять, но когда поднимает... — Гуд... Да что с тобой творится? Он смотрит с непониманием, и Робин снова придвигается, едва сдерживая мучительный стон от близости давно желанного тела. — Так хочешь умереть с моей стрелой в сердце, Гисборн? — Поверь, так было бы проще и лучше, — Гай в очередной раз дергает веревку, тут же впившуюся в запястья. — Не было бы так больно... Робин его почти не слышит. А что, если решиться? Ну что может сделать привязанный к дереву пленник — укусить? И пусть кусает. — Что творится? Хочешь узнать, да? Хочешь узнать, что за тьма у меня в душе... Гиз? Робин впервые обращается к нему полузабытым детским прозвищем, которое ударяет по сердцу словно плетью. Голова кружится от смеси боли с запахом листвы и горечи дыма. Робин снова сжимает горло Гая — несильно, но ощутимо — впечатывает его в дерево и, отбрасывая последние остатки стыда, впивается губами в губы. — Ты что дела... Вырываться бесполезно, да и не хочется. Гай подается к нему, насколько позволяют путы, и отвечает на поцелуй, не в силах больше сдерживаться. Воздуха не хватает — то ли от руки на горле, то ли от жажды близости. Разомкнувшиеся навстречу губы становятся для Робина полной неожиданностью, но он не останавливается, а пользуется случаем. Скользит языком в рот, лаская небо, язык, кромку зубов; просовывает вторую руку Гаю под рубаху, касается обжигающе горячей кожи. Гай подается вперед, продолжая терять дыхание в безумном поцелуе. Снова старается выпутать руки из веревки, боясь, что если не обнимет Робина сейчас, тот отстранится, выплюнет ругательство, рассмеется и заявит, что ненавидит. — Давай, Гиз, — Робин с трудом прерывает поцелуй, проводит языком по губам, и напряженно вглядывается в лицо Гая потемневшими почти до черноты глазами и ослабляет хватку на горле. — Скажи мне прекратить. Скажи, чтобы убил. Может, я и послушаюсь... но и мне без тебя не жить. — Не уходи, — холодный воздух обжигает легкие, слова даются с трудом. Гай вновь рвется вперед, коротко целует Робина в губы. — Только... не сейчас. — Не уйду, — Робин хрипло выдыхает, наклоняется к его шее, лижет оставленный кинжалом порез. — Не могу. Даже если потом совсем возненавидишь. Мелькает мысль, не развязать ли, но Робин сомневается. Что, если эта покорность лишь попытка сбить с толку, а стоит разрезать веревки, все закончится обычной дракой? Рассудок мутится от желания, и Робин решает поступить иначе: он возьмет сейчас от Гая все, о чем так долго мечтал — а потом... — Ты потерпи, — он тянет шнуровку на штанах Гая, другой рукой поспешно расстегивая свой пояс. — Я развяжу тебя, Христом клянусь, развяжу. И меч верну, и даже защищаться не буду, захочешь — убьешь. И вернешься в Ноттингем, — Робин прижимается грудью, чувствуя сквозь одежду жар тела Гая и продолжая освобождать обоих от штанов. Снова целует, в шею. — А сейчас — потерпи. Дай мне... — Дурак ты, Гуд, — Гай утыкается Робину в волосы. — За что мне тебя убивать? За пару ударов? — Ну как за что? Мы же враги. И не за удары, за то, что я сейчас сделаю, — он сдергивает к щиколоткам штаны вместе с исподним — и с себя, и с Гая, думает снять сапоги, но не хочется тратить время. Чуть помедлив, сдирает с себя рубаху и за несколько взмахов кинжалом превращает камизу Гая в кучку лохмотьев. — Почему не сопротивляешься? Ты же понимаешь, что я собираюсь сделать. Робин прижимается пахом, давая почувствовать свое возбуждение. С наслаждением проводит ладонями по обнаженным бокам Гая, прикусывает кожу на шее. — Ты же меня ненавидишь? — Гай отводит взгляд. — Понимаю. Тогда делай, черт тебя!.. Последние слова тонут в рваном выдохе. Робин трется о бедро Гая и жадно мнет руками его зад, но тут останавливается, поднимает мутные от вожделения глаза. — Ненавижу? Ты думаешь, я тобой овладеть хочу, чтобы унизить? Робин вдруг осознает, Гай возбужден не меньше, чем он сам. — Не знаю, — бормочет Гая, бездумно скользя губами по его шее. — Мне все равно, можешь после пристрелить, ты в своем праве... — Гиз, да что же мы... — Робин с тоской смотрит на него, наконец-то начиная понимать. — То один говорит, можешь потом убить, то другой. Ты... что ж ты так смерти от моей руки ищешь? Он подавляет желание снова ударить по лицу — слишком гордому, слишком красивому, слишком... Просто чтобы отрезвить. Гай отвечает таким же больным и тоскливым взглядом. — Лучше уж от твоей руки, чем кинжал в спину от Вейзи или еще кого. К тому же... Он бессильно опускает голову. «Слишком больно это — принимать твою ласку и не знать, что послужило ее причиной». — Нет! Гиз, я докажу. Докажу, что... Наверно, надо просто сказать «люблю», но именно это произнести не получается — и Робин, изнемогая от желания и терзаясь чувством вины за нанесенные удары, внезапно для самого себя опускается перед Гаем на колени, не убирая рук с его бедер. Мельком все-таки думает, что теперь тот, если захочет, сможет запросто пнуть его в лицо. Но нет, не захочет. И наклонившись вперед, Робин уверенно обхватывает губами член бывшего друга, нынешнего врага. Гай удивленно смотрит на него, но толком осознать не успевает — жаркая волна катится вдоль позвоночника, заставляя со стоном податься навстречу настойчивой ласке. Робин прикрывает глаза, расслабляет горло, позволяя толкнуться глубже — нет, так просто кончить он Гаю не даст,— может, поймет, что его не пытаются унизить, что на самом деле его давно... Робин скользит языком вдоль горячего твердого ствола, наслаждается вкусом и запахом — как же давно хотелось их познать — гладит ладонями бедра. — Что ты творишь? — Гай снова стонет, запрокидывает голову, вцепляется пальцами в веревки. — По тебе ж темница плачет... Робин на миг выпускает изо рта напряженный член. — Плачет. И плаха тоже, — он ухмыляется, вызывающе облизывает губы и снова забирает в рот возбужденную плоть. Ему уже давно не доводилось ублажать мужчину, но тело быстро вспоминает — и он дразнит языком головку, слизывает первые выступившие капли и снова скользит губами по всей длине. Как бы не увлечься... Он совсем не против проглотить семя Гая, но сейчас хочется не этого. — Где только научился? — шипит Гай, но приступ ревности тут же сменяется долгим выдохом, потому что Робин освобождает рот, ухмыляется еще более нагло и хрипло отвечает: — Освобождая гроб Господень. — Неужто? — Гай усмехается и взглядом указывает вниз. Робин подчиняется и еще немного ласкает член губами и языком, а потом поднимается на ноги, хватает Гая за волосы и коротко целует. От болезненного возбуждения его трясет. — Понял наконец? — Что понял? Гай прижимается к Робину всем телом, жадно ловит его губы. — А если и не понял, все равно возьму. А потом — хоть убивай. Робин быстро облизывает два пальца, заводит руку ему за спину и медленно проводит по ложбинке между ягодицами, отыскивая вход. Гай выгибается, подается податься ему навстречу. — Чтоб тебя, Гуд!.. Так что я должен понять? Робин на миг замирает, глядя в плывущие от желания синие глаза, и понимает, что не признаться сейчас, даже если их первый раз станет последним, нельзя. А потом — да, он правда безумен, но развяжет Гая, отдаст ему оружие и будь что будет. Все равно когда-то умирать, так почему бы и не от руки любимого врага? — Что я люблю тебя, гори оно все в аду! Робин прижимается щекой к его шее, пальцы наконец отыскивают вход и втискиваются внутрь, а второй рукой он продолжает поглаживать напряженное, вздрагивающее тело. — Гуд, развяжи! Робин... — Гай зажмуривается от боли, вслепую зарывается лицом в его волосы, вдыхает горьковатый, дымно-осенний запах, пытается расслабиться, впустить в себя пальцы Робина. Избавиться бы от чертовой веревки, обнять его, не отпускать никогда. — Горе мое. Счастье... — А если развяжу, позволишь?.. Робин судорожно вздыхает. Если развязать, будет удобнее: можно лечь на землю, даже подстелить плащ Гая — благо, в отличие от рубахи, он не пострадал. И так хочется ощутить ответную ласку, сильные руки на своих плечах. — Позволю, — Гай открывает глаза, смотрит на него в упор. — Я уже говорил — дурак ты, Гуд, — он вновь стонет сквозь зубы, чувствуя, как пальцы Робина проникают глубже. — Знал бы ты, как иногда хочется... просто прикоснуться. Без тебя так холодно... Робина опять трясет — уже не столько от возбуждения, сколько оттого, что и правда. — Дурак. И ты тоже. Он отстраняется, неохотно вытащив пальцы, отступает на шаг, поднимает с земли оброненный нож и одним взмахом перерезает веревки. Замирает на миг — что, если Гай все-таки бросится в драку или сбежит? Но тот растирает запястья, и Робин поспешно стаскивает сапоги и штаны, хватает валяющийся неподалеку кожаный плащ Гая, расстилает на земле. — Иди сюда, не могу уже. — Иди ко мне. Гай улыбается, притягивает Робина к себе и мягко валит на плащ. Зарывается пальцами в волосы, обнимает крепко, гладит по спине, горячее, любимое тепло под ладонями. Робин прижимается всем телом, переплетается ногами, не сдерживая нового мучительного стона — наконец-то! Как же давно и как безнадежно он мечтал... Ухватив Гая за запястья, сбрасывает его с себя и впечатывает спиной в плащ. — Прости, сегодня без нежностей. Заждался, — Робин наклоняется и яростно впивается губами в губы Гая, раздвигая ему коленом ноги. — Прощаю. Гай усмехается. Робин снова облизывает пальцы и вводит сразу два. Поспешно целует в губы, пытаясь лаской отвлечь от боли. Гай выдыхает сквозь зубы и жадно отвечает на поцелуй, гладит его по спине. Робин двигает пальцами, отыскивает нужную точку внутри, стараясь доставить удовольствие, перебирает свободной рукой волосы, ласкает языком язык. Продолжает уверенно растягивать тугие мышцы — возможно, чуть резче и быстрее, чем следовало бы, но медлить нет сил. — Больно, знаю... Потерпи, ладно? У Робина чуть не вырывается: «Будет еще больнее», но он вместо слов он целует Гая — в шею, в плечо. — Сказал же, прощаю. Гай, пытаясь расслабиться, подается навстречу пальцам, запрокидывает голову и, дрожа, крепче прижимает Робина к себе. — Тогда держись, мой рыцарь. Робин убирает пальцы, приподнимается, подхватывает его под колени, вталкивается внутрь одним медленным долгим движением — и замирает. Гай запрокидывает голову, сдавленно шипит сквозь зубы. Робин отвечает почти рычанием — мой! — и начинает размеренно и сильно вбиваться в горячее тесное тело, постепенно ускоряя темп. — Мой... Только мой! — Твой... Гай старается поймать ритм, лихорадочно гладит его плечи, потом опускает одну руку вниз, обхватывает свой член. Робин вонзается все резче и глубже, чувствуя, что разрядка близка. — Давай... вместе... — улыбка Робина больше похожа на оскал. — Висельник... — выдыхает Гай — и кончает. Робин еще раз толкается в сжавшиеся вокруг члена тугие мышцы, глухо вскрикивает, выплескиваясь в Гая, и падает на него сверху. Порывисто целует влажную от пота шею. — Какой есть, — бормочет он. — За то и любишь, мой рыцарь. — Да, — Гай тянет его за взмокшие волосы, заставляя поднять голову, ловит губами губы. Робин осторожно выскальзывает из горячего тела, ложится рядом, обнимает. — И что теперь будем делать? Я тебя отпущу, но мы ведь все равно враги. Он трется щекой о плечо Гая, выбирает из черных волос сухие листья. — Враги, — Гай гладит его по затылку. — И так приходится выдумывать каждый раз, как тебе удалось уйти. Не могу же я прямо сказать, что отпускаю тебя. Вот уйду к тебе в шайку Вейзи грабить, — он неловко смеется и целует Робина в макушку. — Отпускаешь? — Робин от неожиданности вскидывает голову. Потом начинает понимать. — А я-то думал!.. Еще смеялся с ребятами, что ты то узлы толком не затянешь, то дверь в камеру забудешь запереть. Ну я и осёл, — он снова утыкается Гаю лицом в шею, не удержавшись, лижет влажную солоноватую кожу. — Может, правда, к нам? Я своим объясню... как-нибудь. Атаман я или нет? Или вместе что-нибудь придумаем. Гай ерошит волосы Робина и ловит себя на мысли, что действительно не хочет возвращения к привычной жизни. — Будет тебе, что было, то было. Нелегко бросить все, чего добился, и податься в разбойники, — губы его кривятся в горькой усмешке. — Над этим стоит подумать. — Знаешь, я ведь тоже многое бросил, — Робин проводит пальцем по его скуле. — Мне, конечно, не пришлось этого добиваться с таким трудом, но отстаивать в свое время довелось. Он вспоминает, как зарились соседи на земли мальчишки-графа, и улыбка тоже выходит невеселой. — Знаю, — Гай задумчиво смотрит в темнеющее небо. — В любом случае, сейчас я твой пленник, могу побыть с тобой и подольше. — Может, мне не отпускать своего пленника? — Робин прищуривается. В теле приятная слабость, и так хорошо просто лежать рядом. — Даже за выкуп. — Не отпускай, — Гай смеется. — Да и вряд ли шериф заплатил бы за меня. — И не отпущу, — Робин тоже смеется — легко и звонко. — Какой я разбойник, если выпущу из рук такую добычу? — он внезапно проводит языком по соску Гая, и тот вздрагивает. — Мой рыцарь, моя самая ценная добыча. — Твоя, Робин. Твоя. Гай обнимает своего любимого врага и улыбается — на сей раз счастливо.