контактные линзы

Ну вот и всё. Мир перед глазами плыл, но никуда не причаливал, а Ойкава храбрился: поклонился зрителям, сорвался на Ушиваке, поддержал Ива-чана, поблагодарил сокомандников за игру. В общем, можно было смело сказать, что Тоору — молодец. Ага, проигравший только. Ничего такого: все в этом мире проигрывают, но — как же так! — только не Ойкава. Все старания, все годы тренировок, вся жизнь — всё это упало в одно короткое мгновения мячом на лакированный деревянный пол. Страшно. Тоору было немного смешно, наверное, только не смешно совсем, кому он врал. Бился бы головой о стену, да только поздно. Слишком поздно для того, чтобы быть разбитым — они уже проиграли. И никогда уже не проиграют снова. И не выиграют. Палка о двух концах. Палка, которой Тоору ударили по лицу, оставив наливающийся синяк. Мир перед глазами плыл, и Ойкава плохо слышал, как Иваизуми попросил его одеваться быстрее, зато запомнил, как ас надел перчатку с левой руки на правую и почему-то вдохнул так глубоко, что сам Тоору едва не задохнулся. Они выпили одну бутылку минералки на двоих. Тоору слишком устал, чтобы думать о непрямых поцелуях, Хаджиме тоже. Вообще, Ойкава не был брезгливым, Ойкаве нравились губы Ива-чана, но питьё с ним из одной бутылки почему-то всегда казалось перебором близости. Ива-чан сказал: — Даже хорошо, что мы проиграли. Будет время на подготовку к экзаменам. — Ну да, — Ойкава увидел то ли мягкую полуулыбку, то ли он каким-то чудом потерял линзы. — Да не волнуйся так, ты в университете по-любому побьёшь Ушиваку. Кажется, у Тоору всё-таки в ушах какая-то пробка, потому что он не услышал самого важного слова — «мы». Ива-чан иногда говорил: «Давай выиграем их вместе». Хаджиме думал, что Ойкава слышал лишь «выиграем», но Тоору слышал «вместе». — Ты не передумал? — вопрос вырвался сам, правда, перед этим томился, корябал, отравлял сознание долгих полгода. — Ну, с поступлением? — А должен? — очевидный ответ. Они дошли до дома Ойкавы, и Иваизуми после шагать ещё долгих две улицы без наушников. Тоору бы одолжил ему свои, да только кажется и их где-то потерял. Всё нормально. — А ты… — Хаджиме вдруг выдохнул, и холодный пар повалился из его ноздрей. Ойкава подумал, что Ива-чан похож на паровоз. Паровоз, который вот-вот уедет навсегда и никогда не вернётся на станцию обратно. — А ты не передумал насчёт Токио? — А должен? — Тоору стало смешно, а Ива-чану, наверное, грустно. — Послушай, — Хаджиме посмотрел на свет из окон дома Ойкавы. — Нам всем нелегко, но не надо перечёркивать на этом всю жизнь. У тебя будут другие игры, другая команда, лучше нашей, сильнее. Ты станешь великим человеком, добьёшься всего. И это говорю тебе я, а не какой-нибудь посторонний человек. — Ну да, сначала спортсмен, а потом тренер. Мама говорит, что тренеры мало зарабатывают. А что с ногой-то? Думаешь, что я не угроблю себя с этим спортом?! Да я всё готов был отдать ради победы, ради нашей победы, но что я получил? Угробил зрение, ногу, шанс поступить куда-то без спортивного уклона! — Тоору понял, что его всё же прорвало на тираду. Хаджиме тоже. — Думаешь, что ты один постоянно жертвовал? — Иваизуми никогда не говорил, что он собирается бросить волейбол, но именно сейчас Ойкава понял это со всей ясной усталостью. — Думаю… думаю… что потерял т… контактную линзу. — Ты охренел, Дерьмокава. Такое вообще возможно? — Хаджиме по-дружески ударил ладонью плечо Тоору. И пошёл дальше. Ойкава хотел бы так же. Ойкава хотел бы действительно потерять линзу, чтобы не видеть удаляющегося Ива-чана. Ну вот и всё. (Иваизуми не спросил, почему Ойкава следующим утром пришёл на игру в очках. Ойкава, у которого было три пары запасных контактных линз. Ойкава, который даже за хлебом не выходил в «дурацких, ты не понимаешь, Ива-чан» очках. Иваизуми не спросил, Ойкава не ответил. Хаджиме не нужно было глядеть на Тоору, чтобы понять, что у него очевидно красные глаза. «Наверное, спал в линзах», — подумал ас, как будто он действительно в это верил.)