По вопросам приручения диких котов

      Плисецкий очень похож на уличного кота из тех, что ни за что не дадутся в руки, но жрать требовать будут до тех пор, пока совсем не достанут, и какой-нибудь прохожий не кинет кусочек своей еды или сердобольная бабушка не купит в ближайшем магазине корма или рыбки.       Кацуки только хмыкает собственным мыслям, глядя, как Юрий опять разговаривает о чем-то с Виктором в своей манере — на повышенных тонах и явно не стесняясь в выражениях, — пользуясь тем, что говорит на русском. Виктор хмурится, кажется, даже делает пару замечаний, а потом просто с грохотом ставит стакан на стол, бросает что-то злое и явно обидное, — лицо блондина вытягивается в недоумении, и вся поза говорит о том, что такого удара под дых тот не ожидал, но говорит это так, как может только он: с бессменной улыбкой на губах. И уходит к источникам, попутно предложив Юри присоединиться и получив отказ.       Юра приходит к мирно читающему книгу Юри полчаса спустя, хмурый аки грозовая туча и злой, как тот самый рассерженный уличный кот. Садится сначала рядом, но при том держась на расстоянии — лелеет раненную Никифоровым кровоточащую гордость, — а на вопросы разряда «что случилось?» отвечает привычным злым «отвали» и «не твое дело, поросёнок очкастый». Кацуки пожимает плечами и углубляется в книгу, не обращая больше внимания на обиженно сопящего подростка. Ровно до тех пор, пока блондинистая голова не оказывается на его коленях. Щёки Юри моментально предательски алеют, внутри по нарастающей завывает варнинг-система, а о череп колотится судорожное «что делать?», ища выхода. Снизу слышится сдавленный всхлип, и паника немного отступает, уступая позиции желанию успокоить и пожалеть. Или приласкать.       Кацуки медленно и осторожно, почти невесомо, касается светлых волос, очень даже мягких на ощупь, и, испугавшись собственных действий, отдергивает руку. Плисецкий на его коленях не протестует, и Юри зарывается в волосы пальцами, успокаивающе поглаживая. Всхлипы становятся немного громче, и Юрий зажимает рот рукой, то ли от стыда, то ли просто хочет сдержать истерику. Всё ещё будучи в напряженном ожидании тычка под ребра или грубой тирады, японец все-таки осмеливается одной рукой приобнять периодически вздрагивающее хрупкое юношеское тельце. Слова застряли комом где-то в горле, а вся поза подростка наполнена какой-то совершенно кошачьей грацией — даром, что глаза заплаканные и на лице обида черная. Юри вспоминает свою аналогию с уличным котом и не может мысленно не хмыкнуть любви Плисецкого к котам и леопардовому принту.       Юрий позволяет жалеть и гладить себя около двух часов, прежде чем окончательно успокоиться и уйти, напугав Кацуки резкими движениями и неразборчивым хриплым от двери: «Ничего не было, поросенок».       На следующий день Плисецкий, всё ещё раненный в самую гордость, совершенно не подчиняется Виктору на катке и не смотрит на Юри совсем, а если и встречается с ним глазами, то моментально тушуется и уходит, гордо, как насытившийся уличный кот, который, в знак благодарности за еду, дал себя немного погладить.       И Юри почему-то кажется, что он если не приручил этого кота, то, по крайней мере, на пути к приручению.