Кусты сирени

      Солнце начало медленно подниматься из-за горизонта, тем самым оживляя гору Эботт и делая ее похожей на огромного монстра, восставшего из-под земли и вонзающего свои когти в её гладкую поверхность. Светло-зеленая шерсть из листьев шумела из-за поднявшегося ветра, создавая еще более ужасающее и, одновременно с этим, зачаровывающее своим величием зрелище. У подножия каменного гиганта простирался небольшой городок каменных домишек с веселыми черепичными крышами, отливающими красноватым при попадании лучей солнца на них. Сам город излучал тепло и уют, сразу же согревающие душу человека, входящего в это укромное местечко, только вот — не судите книгу по обложке.        В маленьком городке, у подножия горы, дела идут не так хорошо, как могло бы показаться на первый взгляд. Если вы свернете с главной улочки куда-то в сторону, во дворы домов, то увидите полуразвалившиеся здания, больше походящие на кучку мусора.       Люди здесь грубые, лживые, неприветливые, абсолютно ничем не интересующиеся, жестокие и не имеющие ни капли сострадания. Вот такой вот городишка, правда, было в нем кое-что воистину прекрасное — сирень, которой славилось это место. Она была тут просто необыкновенной красоты: розовая, белая, кремовая, сиреневая, лососевая, бордовая, ярко-голубая, и даже ярко-огненная. Цветки были очень крупными, и необыкновенно изящными, не удивительно, что Мике они сразу же понравились, как только она их увидела. Особенно, запала ей в душу обыкновенная сирень, без всяких изысков, но невероятно, просто до одурения, вкусно пахнущая. Этот запах пробуждал в ней что-то… Что-то… Родное?

***

— Мика, Мика, пошли поиграем! — весело крикнула Фриск, увидев во дворе детдома небольшой красный мячик, который, судя по его-то состоянию, пинало не одно поколение детей, живших в этом жутковатом месте. — Ты от меня ведь не отстанешь? — вопросительно подняла бровь Мика, при этом собирая свои длинные белоснежные волосы в хвост. — Не отстану! — Ну пошли, пошли, — недовольно буркнула белобрысая и, нарочито медленно, поплелась за своей новой «сестренкой».       Дойдя до небольшой полянки, на которой можно было спокойно поиграть, пока воспитатели не обнаружат, девочки и обосновались. После недолгих споров они решили поиграть в волейбол. Мика подала мяч верхней подачей и попала прямо в лицо Фриск, которая даже руки не успела выставить. У коротковолосой опасно сузились глаза и она, с невероятным ревом, набросилась на Мику, которая попыталась отцепить мелкую от себя, но проще было дать подзатыльник воспитателю.       Весело хохоча и валяясь на поляне, усеянной крупными желтыми цветами, девочки и не заметили как пролетело время. Они пропустили обед, теперь придется ходить голодными. Наших героинь это немного расстроило, но они не отчаивались, ведь, Чара, наверняка, припасла для них какую-нибудь еду.       Тихо прошмыгнув мимо надзирателей — девочки пробрались в гостиную, дабы взять какую-нибудь книгу, которую можно будет почитать на ночь. Поспорив шепотом и подравшись — Фриск и Микаэла остановили свой выбор на сказке «Красавица и Чудовище» и весело помчались в свою спальню, но по дороге их перехватили разъяренные воспитатели, а ведь все так хорошо начиналось…

***

      Пройдя по темным коридорам, по винтовым лестницам, Фриск и Мику повели в черную комнату, где наказывали детей, которые очень сильно провинились. Кареглазая испуганно взглянула на сестру, которая легонько улыбнулась ей, стараясь ободрить девочку. Мику еще ни разу не приводили в эту комнату и она не знает чего ожидать…        Воспитатели рывком забросили девчушек в комнату, причем с такой силой, что обе грохнулись на каменный пол, сильно ударившись коленками. — Ну что, мрази, куда подевалась ваша подружка? — выплюнула одна из воспитательниц, сильно походившая на горгулью, хотя, те каменные монстры и то гораздо красивее, чем это непонятное.       Сироты недоуменно переглянулись друг с другом. — «Какая подружка?» — мысленно подумали обе. — Чего зенки вылупили, блядины такие? Не хотите говорить по-хорошему — будет по плохому, — Горгулья оскалилась, показав девочкам желтые, лет сто, видимо, не чищенные зубы и закатала рукава. Эта старушенция, с молниеносной скоростью, оказалась рядом с Фриск и со всей дури приложила ее виском об каменный пол. Под сиротой образовалась темная лужица крови, растекающаяся по грязному полу и смешивающаяся со слезами ошарашенной девочки. — Ублюдина! — выплюнула Мика и набросилась на горгулью с кулаками, которые, резвая бабуля, тут же перехватила и вывернула их так, что послышался хруст сломанных костей. Белобрысая, в этот момент, не ощущала боли, она тупо била надзирательницу, причиняя все больше и больше вреда самой себе. — Отцепись от меня, грязное отродье, — брезгливо скинула с себя девочку старушенция и вытерла запачканный кровью подол своего серого платья, — вот, что означает безродный щенок из гнилого потомства. Не удивительно, что ты осталась одна, но, сейчас не об этом. Где твоя подружка, а? Если ты не хочешь, что бы эта, — надзирательница показала ногой на потерявшую сознание Фриск, — подохла, то ты должна сказать, где эта воровка, — яростно выплевывая последние слова проговорила горгулья. — Я не знаю, где Чара, — обреченно пролепетала Мика, глядя на умирающую сестру. — Все ты, сука, знаешь, просто покрываешь свою, как ты там говоришь, «сестренку»? — яростно брызгая слюной проорала воспитательница, — эй, держите эту белобрысую!       Мику взяли под подмышки, буквально оторвав девчонку от земли, и тогда, горгулья, достав ножницы из своего кармана — одним резким движением, неровно, обрубила Микаэле волосы, почти под корень. После такого «унижения», экзекуция не закончилась. Несопротивляющуюся девочку кинули на пол, а после этого начали яростно избивать ногами, всей толпой. Сероглазая в этот момент не проронила ни звука, она лишь смотрела на истекающую кровью, уже не шевелящуюся, Фриск и боялась. Она безумно боялась, что ее сестра умрет из-за того, что Мика слишком слаба для того, чтобы защитить того, кого она любит. Почему, почему так происходит?       От размышлений девочку оторвал пинок горгульи пришедшийся прямо по глазу, который тут же начал болеть. Болеть просто по-адски, из-за чего сирота заорала. Заорала не своим голосом, вкладывая всю ненависть и боль в свой крик, она умоляла, не известно кого, она просто умоляла кого-нибудь себе на помощь, но никто не пришел…

***

POV Мика.

      Все тело болело и ныло так, будто по нему стадо слонов пробежалось, хотя это были всего-лишь ноги воспитателей. — «Интересно, а где сейчас Чара? Она убежала, как и говорили воспитатели? И где Фриск? Точно, Фриск!», — с этой мыслью я распахнула глаза и резко села на матрасе, что было плохой идеей, у меня тут же сильно закружилась голова. — «Тело затекло, сколько я не двигалась? Ай, не важно. Надо найти Чару и Фриск», — После удачной попытки поднятия с места, на котором лежала, я осмотрела комнату, но никого не было, а на матрасе Чары лежал засохший букетик сирени перевязанный синей атласной лентой. Возле букета лежала записка:

«Микаэле от Чары»

      Я прижала букет к себе, но он начал осыпаться. — Сколько я здесь пролежала? — вслух сказала я не своим голосом, мой голос, на сколько я помню, был мягким, слегка грубоватым, но мелодичным, а этот голос был хриплый, слишком низкий. Только сейчас я поняла, что ужасно хочу пить и спустя пару мгновений, я решила спуститься в столовую, надеюсь, там не будет надзирателей, которых хотелось видеть в последнюю очередь.

***

      В столовой не было вообще никого, как и во всем «Санни». Куда все подевались? Все внутри покрылось пылью, а кое-где даже образовалась паутина. Мне по-настоящему стало страшно. — «Что произошло после того, как я потеряла сознание? Я ничего не помню, так, не отчаивайся, если тут нет воспитателей — значит я могу безнаказанно выйти отсюда!», — с этой светлой мыслью я уверенно пошла к выходу, при этом заглянув в небольшое пыльное зеркальце, дабы посмотреть на себя.        На меня смотрела молодая девушка, лет 16-18-ти, с длинными белыми волосами, почти достающих до колен, со всё теми же, лихорадочно горевшими, серыми глазами и удивленной физиономией, а мне сейчас должно было быть всего 12, и волосы мне вроде бы — обрезали. — Сколько я спала?