Минус пять

Минус пять Вспоминаешь Его глаза. И волей-неволей снова тянешься к завязкам своего хакама. Избавиться, любым путем избавиться от тяжести желания, чтобы потом, задыхаясь, упасть на футон и заплакать. Минус пять. Минус пять – только за пять часов нового дня. А что же дальше? А как же – дальше? Еще минус?.. Минус пять. Сегодня с утра – минус пять по всем известным шкалам. Минус пять килограмм разрисованного тела, минус пять на стареньком термометре, минус пять глянцевых бутылочек в заветном углу комнаты... Минус пять дней твоей впустую потраченной жизни. Пять – потому что сегодня уже пятница. Дней – потому что за окном снова вялый истеричный рассвет. Минус – потому что Его тень снова не падает на твое огрубелое лицо. Сейчас ей больше по сердцу белизна больничных простыней и белизна собственных мыслей. Потому что не может известный и уважаемый человек любить того, чье имя не высечено на всех возможных каменных Граалях. И даже – на мраморной плите, хранящей покой героя, человека с большой буквы... Никто, и звать тебя никак. Хотя нет... Звать Абарай. Плебейское имя. Такое не дают главным героям. — Капитан, вы любите виноград? – сидя на маленьком стульчике у изголовья постели, неловко и неаккуратно отделял лиловые, как летние сумерки, ягодки от темно-коричневой причудливо изогнутой веточки. Он принес его сегодня утром сюда – целый пакет, и теперь тщетно пытался угостить-таки им так не вовремя приболевшего начальника. В винограде, правда, нет особой пользы – слишком много сахарного сиропа таит в себе каждая ягодка, обтянутая нежной кожицей. Но ведь и в нем – в красноволосом шумном придурке – нет особой пользы. И все же он здесь, у самой Его головы, у самого Его сердца. Поэтому все-таки – «Капитан, вы любите виноград?»... — Не особо, – отрезает негромкий аристократический голос, и снова – минус пять баллов. В дураках. В дураках ты, лейтенант Абарай, не знаешь даже, как просто сделать капитану приятное. А ведь имеешь наглость еще и равняться на него... Ничтожество, ничтожество с лейтенантским шевроном... В другой раз самое время покраснеть, нахмуриться и, пробормотав что-то неловкое и неосмысленное, выбежать прочь. Но – не сейчас же... Он болен. Ему нужен виноград. И ты – ты тоже ему сейчас нужен. Наверное, нужен. Потому что когда Он поправится... Самое время будет признать, что и он – Он – тебе тоже нужен. Не за столом, не в капитанском хаори, не впереди тебя, чтобы видеть, куда лучше бить и как лучше обойти. А тут... На груди, обнаженный, любимый... Твой собственный. И обязательно — смущающийся от прикосновений к самым неразрешенным местам. И несомненно — пахнущий вербеной и виноградом. — А вы все-таки попробуйте, капитан... – как обычно широко, так плебейски улыбнулся и поставил вазочку на стол. – Попробуйте, капитан... Минус пять минут драгоценного времени рядом с ним – ломай просто-напросто себе голову – а что означает этот чертов непонятный взгляд сквозь полуопущенные ресницы. Такой странный, красивый, неимоверно глубокий, острый, холодный, как лезвие, скользящее по телу. От него холодеет в груди и болят глаза. Надо бы усмехнуться, поймать его, поласкать своим самым обычным взглядом и вернуть хозяину. Но вместо того лейтенант отвернется. По самым обычным и простым законам анатомии и физиологии человеческого тела это лезвие пробуждает в нем только похоть. Похоть. Обычную. Типа той, что испытывает Шуухей, когда ненароком заглядывает в декольте Ран-тян, таща ее пьяную в бараки. И вроде – друг, а мышца реагирует... И, отворачиваясь к стене – любимой картине уже пятый день, он готов признаться всем и вся в том, что просто-напросто хочет своего капитана. А потом ему становится смешно. Потому что даже он, с его отсутствием аналитического мышления, прекрасно понимает, что от просто похоти не сводит скулы и не щемит в груди. А если просто хочешь – ты идешь и берешь. Но он-то не брал... Не смел... Не мечтал даже... Просто привычно закрываешь глаза и забываешься. И характерно – сводит скулы и щемит где-то за грудиной... Больно... Хотите ли вы, чертов виноград? Почему, нет? Я покупал его на рассвете, самый свежий, еще осыпанный росой, еще холодный от ночной прохлады старого сада, еще ароматный, еще – живой, ксо... Почему нет?! Почему?.. А меня – меня вы не хотите? Я же тоже еще свежий, еще юный, еще горячий... Неужели и мой первый осознанный порыв – полет, мечта, надежда – тоже обречен? Камнем вниз, каплей в лужу? Снова своей рукой в свое тело? Не вынести... Минус чертовых пять. Пять своих жизней, когда тот, кого ты любишь отворачивается к мертвенно бледной стене. И еще минус тысяча пятьсот пять – когда его лицо такое же мертвенное. Узнать бы, что движет им. Далеким, чужим. Какой Дьявол или Бог подкупил в нем человека, какая тайная страсть ведет его к линии горизонта, прочь от глубоко влюбленных в него глаз, какое ледяное сердце бьется под лиловой прозрачной оболочкой и бьется ли оно вообще... Такое спокойное, такое неприступное, такое же нетронутое – сродни этим ста сорока маленьких сердец на красивом блюдечке, которых собственноручно купил и принес ему – как дар, как надежду, как мечту, черт побери... И которых также отвергли. Все сто сорок. Каково это, усталое сердце, каково расти, цвести, зреть – и быть отвергнутым?.. Каково это – снова, за угол старых бараков и рука, ненавидя, тянется к завязкам хакама. Минус пять. Минус надежда. Пять лет. И как же – дальше? А, капитан?..