Не смей!

"Он так прекрасен," - мелькает в голове обоих, отражается в их глазницах и льстит друг другу, покрывая их костяные лица более густым магическим румянцем. Санс касается костяной щеки брата, собирая горячие слёзы, перемешивая их с такой же горячей несуществующей кровью и пробуя эту мерзость на вкус. А сам дрожит, а дыхание срывается, но он не позволит себе такой слабости, он не сорвётся, как бы этого не хотелось. Ведь если не он, то кто ещё будет сильным? Челюсть приоткрывается, чистейшие белые клычочки раздвигаются, пропуская мгновенно тающее в раскалённом воздухе, такое тихое, но очень важное сейчас: - Молодец. И Папайруса пробивает новый поток дрожи, скелет отворачивает лицо, не в силах испытывать такое великое внеземное наслаждение, подставляя грудь ловким пальчикам, облачённым в красные перчатки, на которых не видно не единой капли крови, которые не пропускают её к белоснежным косточкам. Он самоотверженно даёт ломать свои рёбра, оглушаемый хрустом собственных костей, он тонет в боли, хватаясь за спасительный образ такого дорогого, родного и любимого брата, играющегося с отломанными косточками, словно малое дитя. Но младший встаёт на ноги, вовремя слезая с Папайруса, давая ему минутную передышку, чтобы он хоть немного восстановился, прежде чем продолжить игру. Он гладит его по черепу, как хорошего верного пса, награждая такой лёгкой нежностью. Он даёт ему смысл жить. Ради Санса, только ради своего юного Лорда высокий скелет будет жить, будет бороться с болью и сумасшедшим наслаждением, будет страдать и отдаваться полностью. Ведь есть ли ещё у него смысл в этой жизни? Да и нужен ли он, когда Милорд рядом, когда он касается его тела, когда Папс сам может коснуться его и увидеть эти яркие голубые огни в чёрных бездонных глазницах, полные детского любопытства и интереса, который и толкает младшего на все, казалось бы, жуткие и жестокие действия по отношению к брату. Однако, не вся жизнь Папайруса - сплошное больное наслаждение. Его жизнь - послушание, его жизнь - наказания за неповиновение, его жизнь полностью принадлежит Сансу, и монстры не понимают этого. Каждый так и норовит подколоть Папса, выставить его в дурном свете перед Милордом или же просто довести низкого скелетика, чтобы тот выливал всю злость и ярость на старшего. А старший примет, он и только он может принимать достаточно много, чтобы Санс успокоился, чтобы ненароком не убил других монстров. Ведь он Глава Королевской Гвардии, ему непозволительно такое разгильдяйство, как убийство всех и каждого на своём пути без веской причины. Папайрус - не просто жалкий услужливый мазохист, он та тонкая нить, что держит сознание Санса. Но и без юного Лорда он бы давно подох. За ним нужно следить, его нужно приручать, за него нужно отвечать, его нужно вести на правильный путь. И младший брат отлично справляется с этим, может в любой момент отдёрнуть поводок и властным тоном приказать не вмешиваться, а Папс послушается, чуть опустив голову и совсем тихо проскулив что-то невнятное, ибо будет чувствовать себя виноватым. До тех пор, пока с тяжёлым вздохом брат не опровергнет этого, погладив старшего по черепушке. Как сейчас. Сейчас они оба хватают горячий воздух и стараются успокоиться. Сейчас им так хорошо, что уже ничего и никого не надо. Сейчас, если хоть кто-то посмеет их прервать, они порвут незваного монстра в клочья и продолжать играться в его пепле. - Прошу, продолжайте, - шепчет Папайрус, взирая на брата, приподнимая тело на руках над полом. Он ластится под руку, тут же сжимающую его череп, что тот трещит, как рвущиеся швы на одежде, а дыхание снова сбивается и взгляд застилает туманная пелена. Но внезапно что-то пошло не так, и треск отдаётся противным эхом в пустой голове, глазницы безжизненно темнеют и дыхание прекращается на пару мгновений, - Милорд... - он заходится тихим кашлем и падает обратно на пол, он слышит, но не может разобрать родного голоса, и тот всё отдаляется и отдаляется от него, пока Папайрус наконец не отключается. - Папайрус! - Санс поджимает руки, неуверенно отдёргивая их, чуть подрагивает, но быстро берёт нарастающую панику в узды. Нет, он не заплачет. Он лишь сожмёт зубы, поднимется на ноги и пару раз толкнёт носком сапога бездвижное тело, - Папайрус! Немедленно прекрати! - он попробует добиться своего, он добавит в голос детской обиды и печали, разъедающей душеньку родного братца, он недовольно перестукнет пальцами и постучит второй ногой по полу. А потом презренно хмыкнет, не заметив дрожи в собственном дыхании, в собственном теле, неприятной дрожи, липкой и жгучей изнутри, вызванной неподдельным страхом, что высокий не очнётся. Может сегодня он потерял слишком много крови, может сегодня он оказался слишком слаб, чтобы полностью принять и вытерпеть всю боль, может сегодня существования, приказов младшего брата ему не хватит, чтобы перебороть смерть? Ком скапливается в горле юного Лорда, он бросает ещё один обиженный взгляд на свою игрушку, из черепа которой обильно вытекает кровь, через глазницы и ноздри, через большую только что оставленную им дыру и приоткрытый рот, огибая один золотой клык. - Папайрус... - с трудом бормочет Санс, касаясь холодной щеки, склоняясь над безжизненным лицом и примыкая к его рту, пересчитывая светящимся голубым языком острые, как бритвы, зубы, подхватывая им ещё тёплый рыжий язык и захлёбываясь не своей кровью, подрагивая и жалобно постанывая не в силах заплакать по своей природе, по своим устоям. Скелетик отстраняется, и тело под ним рассыпается в прах, а LV повышается, заставляя его ещё больше задыхаться от душащих, никак не желающих течь, дурацких солёных капель. Он падает на пол, обваливаясь в пепле, который всего пару минут назад так сладко стонал и звал его "Милордом", он хватает оставшийся ошейник и прижимает к себе, наконец роняя слезинку, но не получая от этого никакого облегчения. - Я найду... Найду тебя... Ничтожество... Я накажу тебя... Ты у меня получишь... - Санс утирает так и не выкатившиеся слёзы, растирая пепел по лицу, шмыгает носом и оглядывает окружившую его серую пыль, с силой сжимая шипастый ремень, - Как ты посмел подохнуть?! В тот день в Подземелье было убито больше трети всего населения, а Капитана Королевской Гвардии отправили на психиатрические лечение, которое, увы, не увенчалось успехом.