***
От Чимина пахнет кровью и обманом. В ушах до сих пор стоят гул и крики стонущих от боли людей, на которых Чимину, честно говоря, плевать хотелось; перед глазами в темноте светлее, чем следовало бы: пестрые языки пламени, дождь из искр над головой и вязкая смесь из снега и человеческой крови. Во сне Пак видит нечто более чем реальное — себя где-то за горой ящиков с перевязанным плечом, спутанными грязью рыжими волосами и мыслями, не совместимыми с жизнью. В них Чимин уже мертв давно — жалкий и никому не нужный, — Чонгук за ним не вернется, главное выполнить задание.
Этот год выдался поистине замечательным благодаря мелкому.
— Чимин? — вдруг врывается в сознание, размывая мерзкие картинки произошедшего. Низкий голос до боли в животе родной, несмотря на то, что их связь нельзя даже дружеской назвать.
— Ты жив там? — слышать этот бархатный тембр приятно и жутко одновременно, и Чимин вздрагивает, когда обволакивающая машину вибрация резонирует с хриплым «отдыхай». Пак с закрытыми глазами может сказать, что сейчас Чонгук улыбается, оглаживает ладонью ручник и окно обязательно откроет, чтобы закурить, потому что Чимин ненавидит никотиновый запах.
И усмехается после, чувствуя холодок на открытых участках кожи.
Глаза парень разлепляет где-то через двадцать минут, всё это время обдумывая и решаясь. На что именно — Чонгуку знать не просто не желательно, а абсолютно не допустимо, потому как иначе Чимин окажется размазанным под колесами на заснеженной дороге.
Когда картинка перед глазами приобретает чёткий вид, Пак видит только снег и темноту впереди. Взгляд скользит вниз и немного влево, замечая наспех перевязанное плечо и, расфокусировано — большую израненную ладонь, тыльная сторона которой испещрена выступающими венами. Пальцы, сильные и грубые, сжимают черного цвета ручник, меняя скорость с третей на вторую, а у Чимина фантазия так и бурлит, представляя как эти самые длинные пальцы прекрасно двигались бы в его заднице.
Что ж, если этот день грозит стать последним, то почему бы и
да.
— Чонгук… — Чимин медленно поднимается с разложенного сидения, пытается закрепить его сам, но плечо
болит адски, и ничего не получается. Чонгук цокает языком и останавливает машину в кармане, помогая Паку всего лишь одним щелчком, отчего старшему становится отвратно от собственной беспомощности.
— Чонгук… — повторяет Чимин и тянется рукой к печке, потому что в машине жутко холодно. — Почему ты меня спас?
Такой, казалось бы, странный вопрос, но не для тех событий и не для тех людей, которым каждый день приходится рисковать. Сегодня и подавно оба шли на верную смерть, отмечая таким способом годовщину сотрудничества. Они понимали, что выжить сможет один и это в лучшем случае, вторым же придется пожертвовать, сделав приманкой. Чимин изначально планировал стать героем, а не пушечным мясом, а Чонгук тоже. И если так, то у Пака автоматически жизнь обрывается.
Чон успел толкнуться с места, но тут же затормозил, дернувшись вперёд с перетянутым на груди ремнем. Ему такое слышать было до смешного странно.
— Я не мог иначе, — Чонгук тоже тянется к печке и задевает своими пальцами пальцы Чимина, — тем более, что ты чудом оказался жив, — смоляной взгляд грозится расплавить насквозь, проникая в горячий шоколадный напротив. В салоне заметно теплеет, а Чимину кажется, что он сейчас сгорит.
— Спасибо, ну, вроде как.
Они смотрят друг на друга всего лишь несколько секунд, но это кажется целой вечностью, от которой в груди оттаивает толстый слой льда. Правда ненадолго.
Чимина пронзают воспоминания, а перед глазами уже нет красивого лица, лишь только собственная подпись — ручки не нашлось, пришлось кровью, — и снова фейерверки искр да приправленные снегом темно-красные разводы.
— Лучше бы я сдох, — растворяется тайной в салоне, когда Чонгук всё же трогается с места и негромко включает музыку.
Чимин благодарен тому, что Чон немного наивный, — это как раз то, что нужно для идеально спланированного обманного хода. Но есть и второе, которое называется «я гей» и «я уже год пытаюсь его соблазнить», которое просто не может не стать частью плана. Основной частью, между прочим. Поэтому, когда Чонгук выворачивает на трассу и снова расслабляется, расплываясь в сидении, Чимин изворачивается и жмет пальцами правой руки на кнопку, освобождая себя от ремня. Брюнет в это время зевает широко, прикрывая рот рукой, а потом губами причмокивает и возвращает широкую ладонь на руль. Чимина он не замечает абсолютно, пока тот не кладет, стирая лживо-болезненное выражение с лица, свою маленькую ручку на его плечо.
— Что-то случилось, хён? — Чонгук, не разворачиваясь, смотрит вперёд и только мелко вздрагивает от тепла, которое пробивается сквозь кожаную ткань. В голове у обоих тысячи мыслей, приправленных всякой всячиной: жестокостью совершённых убийств, завидным уютом маленькой железной коробки на колесах и лёгким возбуждением на кончиках пальцев. У Чимина губы блестят от слюны, но он не может перестать их облизывать, подтягиваясь ближе к чужому уху; голос предательски меняет свою интонацию, и живот сводит, когда Чимин выдыхает в ухо ничего не подозревающего парня:
— Чонгук, трахни меня.
На мгновение всё замирает. А когда возвращается в русло, Чону приходится бешено выкручивать руль, чтобы не столкнуться на встречке с фурой. Чимина небрежно отбрасывает в сторону, и он практически слёту ударяется головой о стальную поверхность, разливаясь звоном колоколов в ушах. Чонгук теряется, как маленький ребёнок: бросает руль и кидается к Чимину, но потом понимает, что так они точно разобьются и возвращается обратно. В глазах у него свистопляска, а содержимое черепной коробки будто в шейкере встряхнули и влили через ухо. «Трахнуть?» — несется с бешеной скоростью по синеющим веткам вен, заставляя их разбухнуть под внезапным приливом крови.
Чимин вместо ожидаемого крика и ругани почему-то смеётся на весь салон, когда его мотает из стороны в сторону, сшибая в синяки песочную кожу: Чонгук сворачивает слишком резко и куда-то в поле, которое усыпано всяческими ухабами. В заключение, машину нехило заносит куда-то в овраг и конец Чимину кажется таким близким, что хочется потянуть время, наслаждаясь последними часами. Ремень спасает Чонгука от столкновения с лобовым стеклом, но не от удара об руль: кровь стекает по его виску, когда брюнет рычит, выпрямляясь, и прижимается к ране тыльной стороной ладони. Его взгляд полностью абсорбируется взглядом Чимина, который всё ещё тихо посмеивается, дышит глубоко, отчего грудная клетка вздымается выше обычного. Сейчас он выглядит, как потрёпанная проститутка. На его лице начинают от ударов расцветать синяки и больно, как же ему больно сейчас, но драйвово.
— А я и не знал, что ты такой… девственник, — последнее Чимин выделяет громким «хах» и прикрывает ладошкой рот, начиная кашлять кровью. Чонгук на него смотрит через пелену боли, как на сумасшедшего, но почему-то тянется ближе, хватая за запястье, и тянет на себя, замечая красные пятна. Что творит Чимин — даже ему самому неизвестно. Он тянет ладонь к чужому лицу, освещённому лишь лунным светом, а затем размазывает свою кровь вперемешку со слюной по впалой щеке. Не замечая ни сопротивления, ни отвращения, он спускается ниже. Его пальцы цепляются за край челюсти и поочередно срываются на шею, скользя по внезапно гусиной коже. Чонгук с ног до головы в мурашках, а ещё смотрит своим тяжелым взглядом Чимину куда-то в губы и тихо-тихо сглатывает вязкую слюну. Очень вязкую.
— Сам ты девственник, — рычит брюнет, ведя чужой рукой по своей груди, цепляя и собирая под кожей плотную ткань когда-то белоснежной футболки. Он останавливает ладонь на уровне своего сердца, и Паку невероятно приятно чувствовать его бешеное биение, глядя в глубокую бездну смоляных глаз.
— Чонгук… — снова шепчет Чимин, двигаясь все ближе и ближе; он часто облизывает губы, словно готовится к поцелую, но под конец ломается и наклоняет голову не к лицу, а к уху, жарко выдыхая: — у меня есть идея.
Чонгук, напряжённый не на шутку, щёлкает ремнем, расслабляя обхват, а затем оттягивает джинсы с боксёрами немного в сторону, позволяя своему уже вставшему члену мазнуть по коже и принять полностью вертикальное положение.
— Какая? — хрипло вздыхает Чонгук, отпуская запястье Чимина, а затем специально приближается к его лицу, носом касаясь апельсиновых волос на виске.
— Сейчас мы вылезем из этих ужасных ухабов, а потом ты усядешься поудобнее… — Чимин сглатывает, чувствуя, как растет напряжение в низу живота от подобных мыслей, — и трахнешь меня прямо за рулем.
— Ты сдурел?
— О да, малыш, ты ломался весь этот год, но сегодня никуда не убежишь, — Чимин внезапно хватает Чонгука за шею здоровой рукой и притягивает к себе так близко, что их носы соприкасаются.
— Иди ты, — горячо выдыхает Чон, запуская пальцы в рыжие волосы и оттягивая голову назад. — Иди ты на хуй, Пак Чимин, — и рычит вслух, грозясь сломать хрупкую шею.
На улице все -20 и руки моментально краснеют, выделяя ветки вен болезненным бледно-синим. Чонгук затягивается прямо на улице, выдыхает густой дым куда-то в небо, а затем поворачивается в сторону машины, стоящей на обочине, и отчетливо видит сквозь стекло кривую ухмылку Чимина. Настолько пошлую, что даже не-гей-Чон-Чонгук, который целый год слал хёна нахуй, сейчас готов наконец сдаться и вытрахать из Мина весь его чёртов дух.
Дверь захлопывается слишком громко, чем следовало бы, но Чимин даже бровью не ведёт — смотрит перед собой, видимо, задумавшись. Чонгук решает не напоминать ни о чём, внезапно засомневавшись в адекватности своих мыслей. Он заводит машину, двигает ручник и резко трогается с места, заставляя Пака дёрнуться и повернуться в его сторону. В салоне пахнет лёгким еловым и никотиновым, а у Чимина под носом одеколон Чонгука, смешанный с его потом.
— Убери руку, — приказным тоном требует Пак, сжимая
левой рукой предплечье младшего. Чон замечает эту странность первым же делом, складывая в голове два и два, но пока ещё получая четыре. На самом деле всё тут не так, как кажется.
— Хён, слушай, давай просто доедем нормально, а? — Чонгук сопротивляется, хотя сам понимает, что старший его вот именно сегодня возбуждает. Только в эту их странную годовщину, да.
Чимину надоедает. Не понятно только, что именно: триста шестьдесят шестое сопротивление Чонгука или то, что его план никак не может осуществиться. Чон в это время смахивает чужую ладонь, но Чимин снова хватается за кожанку только на этот раз двумя руками и очень крепко.
— Нет, малыш.
Чимин больше не намерен ждать: он встает со своего места и собирается перелезть через руку, но Чонгук рычит и срывается, отталкивая от себя старшего. Тот ударяется бедром о бардачок и чуть слышно взвывает от боли. Чонгук успевает сбавить скорость, перед тем, как слетевший с катушек Чимин опускается к полу и буквально проскальзывает снизу — Чон ловит непослушного старшего за шкирку, но остановить его одной рукой не получается, а впереди целая серия поворотов. Чонгук поддается, исходя из обстоятельств, и ненавидит этот грёбаный серпантин.
— Хороший мальчик, — доносится снизу, и Чонгук отчетливо ощущает, как Пак ведёт своими ладошками по накачанным бёдрам и пытается их развести, что, впрочем, проходит безуспешно.
— Прекрати.
— Прекратить что? — Чимин наклоняется вбок, искоса смотря на чонгуков подбородок.
— Всё.
Чонгук бросает мимолетный взгляд вниз и очень жалеет об этом. От такой картины всё самое предательское и потаённое вылезает наружу: Пак Чимин между ног и смотрит так, что Чонгуку приходится сжать пальцами руль до побелевших костяшек.
— Твой член думает иначе.
И Чонгук
не отрицает абсолютно, потому что его орган постепенно начинает наливаться кровью, выделяясь контуром на тёмно-синих джинсах. Он как бы отрицает саму реальность, ведь трахать пышногрудых красоток в три дырки — это пик совершенства. А трахать парня — это неправильно, но…
— Чимин… — и брюнет послушно раздвигает бёдра. — Пак… черт… — Чонгук неосознанно жмёт вовсю на педаль газа, заставляя стрелку спидометра расти синхронно с его возбуждением. Чимин своим маленьким носиком ведёт по внутренней стороне бедра, иногда прикусывая кожу сквозь джинсы: на ткани остаются следы от зубов, и Пак тут же целует, засасывая, не скрывая пошлых смакующих звуков. Чонгуку ещё никто не отсасывал
(через) джинсы. От этой мысли, которая приходит к нему где-то на периферии сознания, Чонгук хватается за ручник и меняет на первую, а затем цепляет Чимина за потрёпанные, грязные волосы.
— Дьявол… — выдыхает брюнет и насильно вжимает Пака в свой пах, наверное, в попытке лишить того кислорода, — рано радуется. В тот же момент раздаётся просто жутко несдержанный стон, и Чонгук забывает, что находится за рулём: он откидывает голову назад, а вторую руку запускает в волосы, когда Чимин засасывает губами рельеф члена и трётся щекой, горячо выдыхая. Поистине обжигающий жар проникает через слои одежды, распаляя желания, которые выбираются из самых потаённых уголков чонгуковского сознания.
— Следи… за дорогой, малыш, — Чимину приходится оторваться от ширинки, чтобы напомнить младшему о реальном мире. И, о боже, как же быстро Чонгук
сдался.
«Милашка», — и тут же прошивает под пальцами, что блуждают по рельефным бёдрам, потому что после всего этого — Чонгук станет его врагом. Но не сейчас ведь, да?
Не сейчас…
Чон сглатывает — не один раз, а три, и хватается за руль обеими руками. Он пытается расслабиться, на несколько секунд прикрывает глаза и сбавляет скорость до двадцати, а потом и вовсе до десяти, когда Чимин вбирает в рот «собачку» и вжикает ею вниз. Коротенькие пальчики цепляют пуговицу, заставляя брякнуть пряжку ремня, и Пак издает довольный возглас, замечая, как сильно упирается головка в резинку трусов. Чимину не особо удобно в таком положении снимать джинсы, и он просит у Чонгука помощи.
— Соси так, — звучит это до безобразия грубо, но, о боже, как же Чимину нравится такой тон.
— Этот минет ты запомнишь, малыш, — Чимин резким движением сдирает джинсы насколько это возможно, царапая Чонгука сильно, до содранной под ногтями кожи. Чону снова хочется сорваться и ещё, почему-то, шлёпнуть Чимина по заднице. Но он всё ещё за рулем и впереди снова серпантин, который брюнету запомнится на всю жизнь.
Чимин невысоко задирает футболку Чонгука, оголяя его идеальный пресс и не удерживается от скользких поцелуев: вылизывает каждый кубик, толкается языком в пупок, не сдерживая слюны и хлюпающих звуков, а последнее и вовсе сносит Чонгуку крышу. Мин захватывает зубами лобковые волоски, оттягивает их в сторону, а затем вертит на языке; член Чона прижимается к шее Чимина и каждый раз, когда парень сглатывает, его кадык проходится по возбуждённой плоти, заставляя член дёргаться от нетерпения. Пак дразнит до сумасшествия долго, и Чонгуку хочется остановиться каждую грёбаную секунду; он вообще не помнит, чтобы они с Чимином договаривались — он, блять, не соглашался, — но теперь и самому хочется попробовать такое.
— Мое терпение кончается…
Мин усмехается на это и снимает боксёры мучительно медленно, скорее всего специально оттягивая резинкой чувствительную кожу; в самом конце Чонгук приподнимает бёдра, позволяя стянуть одежду ниже.
— Такой большой… — Чимин наконец-то окольцовывает каменный член своими коротенькими пальчиками, понимая, что с трудом сомкнул их. — Хочу его в себе, боже… ты не представляешь как, — Пак шепчет прямо на головку, нарочно выдувая слова, а после кончиком языка проникает в канал, пробуя солоноватый с горчинкой вкус. Чонгук гортанно стонет на это, убирает всё-таки одну руку с руля, закрывая свой рот: навстречу ему едут незнакомые люди, и это пробуждает стыд. Чон прикрывает своё лицо всячески и чудом только не вцепляется пальцами в апельсиновые волосы. Чимин поднимается выше, упираясь локтями в сидение, смакует предэякулят на губах, а затем берёт сразу же до самой глотки.
— Мнннн… бляннн…
Чонгук умирает, лавой растекаясь по сидению, и ужасно жалеет, что уже въехал на серпантиновую часть дороги — сейчас бы он насрал на все эксперименты и договоренности. Но, чёрт побери, как же охуенно Чимин сосет. И как же хочется видеть его лицо сейчас, его блядский взгляд.
«Нет, Чонгук, тебе должно быть всё равно на него…»
Только вот сознание молчит, а сердце бьётся, словно птица в клетке.
— Мммн, Чонммм, — Чимин умудряется выстанывать имя с членом во рту, распространяя по стволу невъебенную вибрацию, от которой Чонгук напрягает живот и сползает ниже, чтобы никто не заметил его задранной футболки. Но её видно. И его возбуждённое лицо тоже. И Чимина отчасти. Поэтому водители и сигналят вслед, морщась от отвращения. Впрочем, когда Пак в очередной раз всасывает в свой горячий ротик полностью всю мошонку, Чонгуку становится похуй даже на то, что после этого он не сможет трахать девочек как минимум месяц.
Серпантин потихоньку заканчивается — терпение Чонгука тоже. Он резко сруливает куда-то в лес и снова не очень удачно. Член изо рта Чимина выскальзывает с безумно пошлым хлюпом, самого же парня мягко отбрасывает назад. Он успевает схватиться за скользкое, потное бедро, впиваясь в него ногтями, и слышит почти животный рык Чонгука.
— Значит, слабо? — Чимин задирает голову, смотря на младшего снизу. Лицо у Пака в сумеречной темноте блестит от слюны и семени, и он показательно слизывает с пальцев всё то, что стекало изо рта, сползая каплями по стволу.
«Как же он красив, чёрт», — а за такое трахать девочек Чонгук не сможет уже как минимум полгода.
— А тебе? — и теперь дразнит Чон. Кивает на своего кинг сайзовского дружка и одной рукой показывает жест «окей»; Чимин не успевает ответить, как совершенно безобидный жест превращается в нечто, что заводит до безобразия дико. — Слабо? — Чонгук указательным пальцем входит в колечко и улыбается самоуверенно.
— Я за свои слова отвечаю, малыш, — Чимин подтягивается к бёдрам Чонгука и сходу седлает парня, спуская его джинсы и бельё к щиколоткам. Пак обвивает руками мощную шею и тянется к губам, которые призывающе приоткрыты и вылизаны, напрашиваясь на долгий, страстный поцелуй.
— Чим? — вдруг произносит Чонгук, когда Пак почти целует его.
— Мм? — Чимин нехотя отвечает, ласкаясь своим носом с чужим. На мгновение всё вокруг кажется таким нежным и чувственным, что хочется растаять в этих ощущениях, этой ночью, с этим парнем…
Чонгук вдруг хватает старшего за бёдра, приподнимая его, и притягивает Чимина к себе ближе.
Что-то щёлкает за спиной у Пака, и ему хочется верить, что это бардачок. Хорошо, если Чон достал сейчас презервативы и смазку, потому что у Мина секса не было где-то с месяц. Но хватка почему-то усиливается, руки постепенно поднимаются выше, скрепляясь на пояснице, — Чонгук до сих пор молчит и смотрит загадочно. А после цепляет пальцами растянутую кофту Чимина и медленно задирает её вверх.
— Чон? — раздается ещё один щелчок и теперь Пак понимает, что это не презервативы и не смазка.
Пистолет.
— Ч-чон? — повторяет уже тревожным голосом Чимин, начиная дрожать то ли от страха, то ли потому, что дуло пистолета довольно-таки холодное.
Чонгук улыбаться перестает и взгляд опускает вниз, а затем снова смотрит на Чимина и с некой долей иронии произносит:
— Ну же, трахни себя, хён.
И это не звучит романтично.
Всё идет кувырком окончательно и бесповоротно.
Чимин пытается понять, где прокололся, — брови его надламываются, придавая лицу жалостливо-задумчивый вид — но в тот же момент чувствует, как рукой Чонгук вычерчивает у него между лопаток какие-то узоры. Возможно, что буквы, которые у Чимина сложились чисто осязательно в слово.
«Опыт».
И ведь правда, хоть Чонгуку всего лишь двадцать три, он уже четыре года работает в этой «сфере», что, впрочем, двадцативосьмилетнему Чимину не было точно известно. Его столько раз пытались предать или что похуже, но никому ещё не удавалось так близко подобраться к нему. Чимин первый. И такой же
не последний, как и все остальные.
— Я… не могу с пистолетом… сосредоточиться, — Пак неожиданно меняется, как только младшему приходит в голову снять предохранитель. Голос меняется, наполняясь жалобными нотами, да и личико уже не блядствует, — образ Чимина принимает вид пойманной в сети жертвы. От Чонгука не то чтобы лаской больше не веет — теперь исходит исключительно только зловещая аура.
Да, заводит немножко. Да, возбуждение всё ещё болит в узких джинсах и требует разрядки, но чёртов пистолет между лопатками теперь гуляет и трётся дулом.
— Мне стрелять, или ты начнёшь? — и Чимин размахивает ладошками перед чужим лицом, якобы «не, не, стой, я сейчас», но получается всё как-то криво-косо. Пак приподнимается насколько это возможно, упираясь коленями в сидение, а затем смачивает слюной короткие пальцы, недолго облизывая их языком. Чонгук смотрит пристально, контролирует себя абсолютно, хотя и понимает, что дальше это делать будет нелегко. Чимин боится ловить чужой взгляд, пропитанный гарью тлеющих тел и немного свинцовыми пулями, которыми он набивал животы своим предателям. Чимин действительно пугается, но Чонгук освобождает одну руку и хватает Пака за подбородок, заставляя посмотреть. Тишина надламывает и без того хрупкую психику Чимина, и глаза его начинают слезиться практически неуловимо, но в отсвете фар — заметно. Зеркально. В их отражении раскаяние с нотками барбариса, вкус которого у Чонгука с детства ассоциируется со смертью близкого человека. А ещё — с первой любовью и нежностью.
И разве может всё кувырком пойти во второй раз? Обратным таким кувырком, потому что Чимин больше холода не ощущает и звук чего-то падающего и тяжёлого не имеет двусмысленных подтекстов в данный момент.
— Лжец, — жарко выдыхает Чонгук уже в губы, резко подаваясь вперёд. Поцелуй получается смазанным, но до одурения жарким: Чон сразу проталкивается языком меж пухлых губ и врывается в духоту чужого рта. Там скользко и жарко, дико горько от собственного семени, всё ещё оставшегося на маленьком язычке. Чонгук выныривает из этого омута, пару раз скользнув по рельефному нёбу и поймав чужой язык в слишком непродолжительный плен. Чимин тянется вслед за младшим, мыча сквозь поцелуй, желая, чтобы он никогда не кончался, но брюнет разрывает его, грубо перехватывая Пака за горло.
— Не наглей, я ещё не решил, что с тобой делать, — дерзит Чонгук, с размаху шлёпая по чиминовому бедру. Пак нервно кивает, ощущая сильные пальцы на кадыке; Чону намного больше нравится такой послушный Чимин и то превосходство, какое донсен иметь перед хёном не может теоретически.
— Раздевайся, — требует Чонгук, обхватывая чужие бёдра и начиная поглаживать их от нетерпения. Чимин послушный, да и как тут ослушаться. Раздевается он не быстро и не медленно, но пытается сексуально, как в порно, только Чонгук неожиданно ласково просит быть «самим собой», и это пробивает в груди Пака огромную дырень, в которую затягивает всё то, что связано с этим парнем. Откидывая кофту на заднее сидение, Пак довольно естественно, без пошлых взглядов и томных стонов, справляется с ремнём, ширинкой и пуговицей, а затем останавливается, теряется, потому что не может в таком положении снять с себя джинсы и трусы. Чонгук понимает с полуслова и отводит руку назад, щёлкая колесиком, чтобы сидение опустилось. Чимин заворожённо наблюдает, как Чон опускается ниже и тянет его за руку вслед за собой: в свою эту бездну, из которой не вырваться.
Чимин тонет, захлебывается и забывается, когда его обвивают за шею и целуют так страстно, что огонь разгорается с новой силой. Их языки переплетаются в диком танце, всю машину заполняют несдержанные чмокающие звуки и сдавленные стоны. Чонгук хмурится, не привыкший целовать парней, но на деле это оказывается не так уж и противно. С Чимином, наверное, лучше всех.
— Хочу… — шепчет Чонгук, возбуждённо блуждая руками по влажному телу; Чон яростно начинает сдёргивать чужие джинсы, выцеловывая раскрасневшееся лицо, и этот контраст заводит невероятно.
— Я… можешь звать меня… Минни, — через стоны шепчет Чимин, подставляясь под шквал поцелуев. Он прекрасно помнит, как однажды, после очередного задания, Чонгук назвал его «Минни» и жутко умилился. Пак же отвешивал ему подзатыльники за подобные вольности в свой адрес и обижался, когда Чону вдруг
«приспичивало».
А теперь он сам просит, даже умоляет, потому что сейчас от подобных несостыковок член готов взорваться.
— Как скажешь, Минни.
Чонгук быстро справляется с чужой одеждой и тут же впивается пальцами в шикарную задницу, раздвигая и сводя половинки. Чон сипит куда-то в шею Чимина, когда старший опускается вплотную, задевая своим членом чужой. По сравнению с размером брюнета, орган Пака крайне маловат, но и этого хватает для того, чтобы с каждым движением, имитирующим толчки, Чонгук царапал влажную спину, подстраиваясь в темп.
— Ох, Минни… Скажи мне о своих предпочтениях, — Чон вдруг резко хватает Пака за плечи и буквально отталкивает от себя, заставляя слезть. — Сколько пальцев ты предпочитаешь? — брюнет впечатывает Чимина спиной туда, где сам ранее находился и нависает сверху, разводя в сторону пухлые бёдра. Пак рвано выдыхает, инстинктивно сжимая коленями торс Чонгука, и плавится буквально под этим настойчивым взглядом.
— Четыре.
А Чону слышится «пять», но он делает вид, что не расслышал.
Чонгук закидывает обе ноги себе на плечи, под спину Чимину подкладывает его же джинсы и просит старшего смотреть ему в глаза безотрывно и желательно стонать как можно громче. Впрочем, можно было и не просить.
Чон опускается к сокращающейся дырочке и неожиданно для Чимина начинает вылизывать её, иногда поднимаясь выше, к тому самому чувствительному месту около мошонки. У Пака ноги дрожат, и сводит судорогой пальчики, — Чонгуку не удобно так, поэтому он отпускает Чимина, позволяя ему делать со своими конечностями всё, что угодно. И
вряд ли Мин сейчас захочет вырубить младшенького с колена, потому как слишком уж сильно возбуждён. Чонгук не боится, совершенно, даже тогда, когда Чимин обхватывает коленями его голову: брюнет обильно вылизывает свой указательный палец и проникает им внутрь сжавшегося тела. Чон бьёт свободной рукой хёна по заднице, и тот, вроде как, расслабляет стенки, давая Гуку больше свободы. Именно тогда Чонгук добавляет к указательному ещё и средний палец, предварительно вылизав их оба. Вкус неприятный и почему-то обжигает язык, словно мексиканская специя, но Чонгук ловит себя на мысли, что хочется больше и острее. Младший проникает в дырочку двумя пальцами и тут же разводит их внутри, раскрывая отверстие шире. Чимин нарушает обещание и жмурится, а Гуку уже как-то похеру на всё, что было до этого момента. Он томно прикрывает глаза, раскрывает дырочку пальцами как можно шире и проникает своим языком внутрь во всю длину. Чимина прошибают все двести двадцать и ломать начинает, как последнего наркомана, когда Чонгук и пальцами начинает двигать и языком, вылизывая каждый миллиметр внутри. Брюнет толкается головой, выдыхая иногда горячим потоком воздуха вовнутрь, и Чимин начинает нести всякую чушь, которая сейчас кажется безумно эротичной.
— Черт, Чонннн… пожалуйста перес… я сейчас сойду с ума-а-а, — Чимин хныкает, тянется руками к голове младшего и тянет за волосы себе, но вместо этого Чонгук добавляет третий палец и проталкивается во всю длину, начиная в быстром темпе двигать рукой. Чон понятия не имеет, где находится простата и просто-напросто мучает хёна, растрахивая его одними только пальцами.
— Согни, Чонгук… Согни немного… — просит Пак, подмахивая ягодицами, чтобы самому насадиться под нужным углом. Но Чон оказывается очень смышлёным для натурала мальчиком и тут же находит правильную точку, заставляя Чимина закричать и изогнуться дугой. И брюнету эта ломка нравится до безумия и он специально разгоняется, трахая Чимина уже четырьмя пальцами под правильным углом и с бешеной скоростью.
— Ах, ах, нет, я же кончу сейчас… Чон Чонгууук!
Пак срывается на такие несдержанные крики, что младшему глушит уши и разливает горячей лавой по телу рваные:
— Чон, Гукки, войди в меня, а-ах, Чон, прошу!
И Чонгук не отвечает, а лишь сплёвывает себе на ладонь вязкую слюну, которая повисает прозрачной ниточкой, оставаясь на губах и подбородке брюнета. Чон быстрыми движениями размазывает смазку по своему члену и слегка дрочит себе, не сдерживаясь. Чимин сейчас выглядит волшебно, и Чонгук отчётливо признаёт это даже своим гетеросексуальным мозгом: всё тело хёна покрыто блестящими капельками пота, глаза томно прикрыты, пряча за ресницами квинтэссенцию пошлых мыслей, губы наоборот зазывающе приоткрыты, так и напрашиваясь на поцелуй. И Чонгук не упускает возможности ещё раз насладиться ими.
Он никогда ничего в своей жизни не упускает.
— Мнннннггхх! — громкий стон тонет в пылком поцелуе, когда Чонгук проталкивается внутрь Чимина головкой. Брюнет дает ему привыкнуть, дает расслабиться, неторопливо надрачивая его член и продолжая целовать так глубоко, как только может достать его язык. Чимин чувствует, как во рту горит от острого языка Чонгука, впитавшего за сегодня все «вкусы» старшего, и снова сдавленно стонет в чужой рот, как только Гук проникает ещё на немного. Так постепенно, что хочется закричать, одуряюще медленно, сантиметр за сантиметром Чон глубже и ближе к тому, чтобы сорваться всё-таки. Чимин сжимает внутри болезненно, засасывает каждый миллиметр чувствительного органа, заставляя Чонгука кусаться сквозь очень долгий поцелуй. Они оба выдыхают из носа со свистом, а затем на миг отстраняются, чтобы набрать воздуха полной грудью, а потом снова сливаются в страстном поцелуе, цепляясь своими языками, как за единственное спасение от жара и боли внизу. Чонгуку хочется сказать, что всё хорошо, и Чимину нужно немного потерпеть, но он слишком занят вылизыванием пухлых губ, а ещё — это будет немного не то, что подойдёт к последствиям этого секса.
— Мне… уже лучше, малыш, — Чимин ошалело дышит в губы, стискивая вороньего цвета волосы, шипит и приносит странную боль Чонгуку — приятную — оттягивая слипшиеся пряди в кулаке. Чон начинает двигаться неторопливо, чувствуя просто невероятный жар и тесноту внутри.
— Расслабься, ну же, — брюнет скользит ладонью по груди хёна и зажимает между двумя пальцами сосок, начиная его покручивать. От этих манипуляций Чимин действительно дает слабину, и Чонгук наконец-то проталкивается до самого конца, задевая простату головкой. Крики снова заполняют салон автомобиля, и Чимин неосознанно душит в своих объятиях Чонгука, а после слепо начинает расцеловывать его лицо и шею. В такие моменты не хочется думать о том, что часы назад Чимин должен был позорно сдохнуть, но вместо этого не менее мерзко продал свою жизнь в обмен на жизнь напарника и тайный груз. А сейчас Чимина страстно трахает тот, кого он добивался ровно год, начиная с самой их первой встречи, и тот, кто должен быть устранён грязными способами.
Иронично. Наивно было полагать, что Чимин сможет ему противостоять. Хотя бы потому, что чувства не уберешь в ящик и не закроешь на замок, как какую-нибудь вещь, а будешь носить в себе сосудом из боли и наслаждения, если последнее имеет место быть.
— Я… Я… Любл… — Чимин осекается и мысленно бьёт себя по губам, утыкаясь носом в плечо Чонгука, когда тот начинает ускоряться, с каждым проникновением заполняя собой.
— Ммм? — Чон переспрашивает, а Пак делает вид, что не замечает и лишь просит брюнета толкаться левее. И за подаренный высокий стон, Чонгук готов пропустить эту чушь мимо ушей.
С каждым движением Чимина всё сильнее размазывает маслом по мольберту, на котором Чонгук рисует его плывущий от пота образ. Глаза застилает слезами, конечно,
от удовольствия, и Пак не сдерживается, выпуская эмоции наружу. Чимин стонет громко, срываясь на крики, шея его наливается красным, выделяя жилы; Пак впивается полумесяцами ногтей в упругую кожу младшего, позволяя себе толкаться ему навстречу. Чонгук громко шлёпается о пухлые бёдра своими, всячески меняя углы проникновения, но больше
не позволяет себя целовать. Он выпрямляется в спине, сжимает пальцами ляжки, приподнимая корпус, и несдержанно входит в уже податливое тело. Паку становится до боли холодно без тела, которое прижималось к нему, и Чимин очень плохо соображает, что творит.
— Чон… чон… не уходи… Я лю… — Мин привстает на локтях и пытается подтянуться выше, пытается зацепиться за плечи Чонгука. Второму же срывает крышу. Брюнет выходит из Пака и переворачивает его на живот, придавливая большой ладонью голову, — в глазах у Чимина слишком много щиплющих чувств, и Чон не выдерживает его взгляда. Чонгук заводит одну свою руку под живот старшего и поднимает его корпус, заставляя упереться коленями в сидение. Чимин слушается, но начинает плакать, и Чонгук бьёт его по заднице, рычит и злится, потому что от этих слёз всё желание пропадает. Пак хлюпает забившимся носом, дышит рвано, не сдерживает слюны из открытого рта, — Чимин воет беззвучно, когда понимает, что Чонгук так не может, но и он тоже не может. Всё это вмиг становится таким неправильным, потому что Чону плевать на него и его чувства. Чимин понимает, что лучше просто сдохнуть, да, мысли двухчасовой давности снова возвращаются к нему и заполняют рыжую голову без остатка.
— Убей меня уже… — сквозь стоны произносит Чимин, смешивая со слезами, когда Чонгук, наплевав на всё, снова входит в парня. Младший заводит руку назад и специально включает музыку, заглушая в ней всё, что говорит ему сейчас Чимин. Ему просто хочется кончить побыстрее и… так уж и быть, осуществить мечту Пака. С ним было неплохо весь этот год, а сейчас вообще незабываемо, но Чонгук забудет его, как всех предыдущих. Он уверен в этом. Он ничего не чувствует.
Абсолютно.
— Чонгук! — прорывается сквозь громкую музыку, кажется, гивен ап линкин парка, но Чон делает вид, что не слышит и резко меняет угол проникновения, со страшной скоростью начиная долбиться по простате. Чимин в то же мгновение заменяет крики на сладостные стоны и тянется к своему члену, начиная спешно дрочить себе.
Спустя несколько глубоких толчков, Чонгук царапает чужую спину и кончает внутрь, продолжая двигаться по своей сперме. Чимин кончает только тогда, когда Чон выходит и выключает музыку. Получается очень неловко: стон Пака во вновь наступившей тишине разносится по всему салону, проникая под кожу Чонгука и разносясь мурашками. Его пробирает, чёрт, реально пробирает, особенно то, как медленно вытекает сперма из сокращающейся дырочки; в девочек так не кончишь и видеть подобное ему приходится впервые.
Возбуждает.
Только вот то, что произошло несколько минут назад, не даёт сосредоточиться от слова совсем.
Чимин кончает и плачет, не сдерживаясь снова. Он падает на свою же сперму и трясётся от боли, закрывая руками лицо.
Чонгук думает, что таким образом Пак хочет вымолить у него прощение, но тут обстоятельства немного другие: даже если он его спасёт сейчас, то это ничего не решит. Чимина всё равно казнят те, с кем он подписал договор. Но Чонгук может дать ему выбор: погибнуть от его руки или от чужой. Выжить ему уже точно не получится, это очевидно.
— Я не стану тебя убивать, если сам не захочешь, — Чонгук собирает с пола свои вещи, вытирается найденным в бардачке платком и очень быстро одевается, изредка поглядывая на трясущегося парня. Чимин молчит, но плакать перестает и очень медленно начинает подниматься с сидения, всё ещё боясь посмотреть Чонгуку в глаза. Впрочем, молчание — это знак согласия.
— Одевайся пока, а я почищу сидение, — Чон касается чужого бедра, поглаживая песочную кожу, и понимает, что зря позволяет себе расслабляться. Чимин бьёт наотмашь в лицо и кулак у него, конечно, маленький, но силы в нем немерено. Чонгук хватается за челюсть, которую, кажется, выбили, а второй рукой сжимает чужую лодыжку и жмёт в какую-то там точку, отчего Чимин начинает кричать и чувствует как всё тело немеет.
— Сука, Чимин, ты что творишь?! — кричит Чон, теперь уже обеими руками сжимая лодыжки, и подается вперёд, сгибая всё ещё голого парня пополам.
— Ты простишь меня, Чонгукки? — Чимин хныкает от боли и вновь заводит Чонгука в заблуждение своими словами. Тот расслабляет хватку, и Пак правой ногой бьёт ему в солнечное сплетение со всей дури, а следом резко поднимается и добавляет ещё один удар — коленом в низ живота. Чонгук сгибается пополам и думает только об одном: «Что за хуйня творится вот уже два с хером часа между нами?».
А если посмотреть со стороны Чимина, то всё очень логично и, заметьте,
по плану. Чонгука нужно было в любом случае завести в укромное место (Чимина всё это время отслеживали), что получилось просто идеально, а потом нужно было извести его морально: сексом, устрашающими чувствами и слезами, которые, впрочем, сыграны были очень правдоподобно.
— Всё это… ложь? — хрипит Чонгук, когда Чимин бьёт его по голове прикладом пистолета; кровь стекает по лбу, попадая в глаза, и брюнет моргает часто, но ничего сделать не может — хён его руки связал. Теперь можно смело заявить, что Чон проиграл не своему опыту, а своим желаниям — на это Пак и рассчитывал.
— Отчасти, — Чимин роется в бардачке уже полностью одетый, а потом проскальзывает взглядом по лицу Чонгука, которое частично залито кровью. Пак зачем-то тянет к нему руку, помогая вытереть мешающую кровь рядом с глазом, а Чон охреневает от этого парня окончательно.
— Отчасти? — хватается Гук за единственный шанс, но Чимин от него только сильнее отстраняется.
— Я действительно тебя
люблю, — теперь Пак произносит это не специально и без смущения. У Чонгука же воздух в лёгких кончается смертельно быстро. — Но мне нужно сделать это, — Чимин вжикает замком на куртке, выставляет вперёд руку с пистолетом в ней и печально пожимает плечами. Чонгук сглатывает и зажмуривает глаза, готовясь к выстрелу. Страшно, но он почему-то готов и немножко окрылен признанием.
Что-то звонкое вдруг нарушает тишину.
Чон открывает глаза медленно, постепенно фокусирует свой взгляд на Чимине. Тот уже не прицеливается младшему в голову, а нервно достает телефон из кармана и видит на экране нечто ужасающее.
В один момент Пак вскидывает голову и вдруг срывается к Чонгуку в объятия; брюнету хочется верить, что он его действительно обнимает, но когда понимает, что хён освобождает ему руки, совершенно теряется в происходящем. Он его убить пытается или спасти?
— Уезжай отсюда, — Чимин шокировано оглядывается по сторонам, — быстро уезжай! — на последних словах Пак срывается и собственноручно заводит машину. Чонгук, всё ещё находясь в состоянии прострации, отвечает не сразу, заставляя Чимина трясти его за плечи.
— Объясни мне, что происходит! Чимин?! — брюнет смахивает со своих плеч чужие руки и смотрит снова тем зверем, который готов растерзать всех вокруг. Пак повторно вглядывается в экран смартфона и поспешно начинает выбираться из машины.
— Не могу я тебя убить, потому что люблю! — срываясь, произносит Чимин, открывая дверь и буквально вылетая из салона. Приглушённо слышен его умоляющий голос с улицы:
— Они уже здесь, поэтому уезжай!
И Чонгук снова складывает в своей голове два и два, получая теперь
пять.
Всё становится на свои места: Чимина заставили работать в обмен на жизнь, но он не смог убить того, кто должен быть устранен. Получается, что тот самый таинственный «груз» — это и есть Чонгук. На него ведь уже четыре года конкурирующая группировка имеет далеко не дружественные планы.
Руки трясутся по-крупному, когда Чонгук хватается правой за ручник, а левой быстренько в навигаторе набирает ближайший маршрут до города. Пак уже позади, он бежит куда-то сломя голову и останавливается только тогда, когда Чон начинает сдавать назад. Ухабы всячески не дают ему выбраться из леса быстро, но кровь лупит по вискам, а крик Чимина впрыскивает в кровь недюжинную долю адреналина.
— Нет! Мы так не договаривались! — заставляет Чонгука повернуться назад с резкой болью и всмотреться в тонированный образ вдалеке, отсвечивающий рыжим. К Чимину подбегают какие-то такие же тонированные люди в черных куртках, хватают его, ломают ему руки и уводят в глубину леса. Чонгукова паника надрывно воет голосом рыжеволосого парня и пахнет еловой ложью, потому что договоры подписанные кровью — недействительны и быстро расторгаются. Когда позади начинают подниматься клубы дыма, крик затихает, поднимаясь в небо теми самыми крупицами, которыми наполнялось ранее всё вокруг: пестрые языки пламени да дождь из искр над головой. От этого не дышится Чонгуку нормально, но неведомые силы тянут вперёд.
Лес остается где-то за спиной, дороги вновь прямые и ровные, и нет больше никакого желания жить, если честно. Чон думал, что забудет его спустя пару минут после очередного побега, но он всё ещё чувствует предательское тепло чужих рук и губ, которое заставило бы его резко выкрутить руль, выезжая на встречку, если бы не:
«…потому что люблю».
Пак ответил за своё предательство жизнью, и Чонгук не имеет права на ошибку.
Теперь ему предстоит своя битва.
От Чимина пахло кровью и обманом. А ещё чем-то невероятным, оседающим на языке горечью и солью, забивая и без того уже прокуренные лёгкие пеплом огненных волос.
