Сегодня произойдет чудо

Этот же день. Лёгкое дыхание касается щеки, как слабый ветерок, проплывающий над морем. Джексон хмурится, сводит брови к переносице, но не открывает глаза. Он полностью погружён в свой сон, состоящий их чёрного космоса и нескольких отрывков, не связанных между собой, но сменяющих друг друга; как только исчезает один, то сразу же приплывает другой, и когда происходит очередная замена, именно в кратчайшем перерыве, появляется где-то из самой глубины, там, где скрывается свет, голос, который тихо шепчет слова: — Доброе утро, Джексон, — чьи-то пальцы нерешительно касаются его плеча и медленно ведут путь до ладони, пересекают вены, следуют по рельефным мышцам и задерживаются над самым кончиком ноготка, не решаясь полностью оторваться. Джексон чувствует слабое движение по коже, но не придает этому никакого значения, на гране сознания понимая, что это лишь плед, который подался дуновению сквозняка. Проснувшись, он, к сожалению, забудет и слова, и касание, даже не посмотрит, открыто ли было окно, а обнаружив, что оно крепко заперто, даже не задумается над тем, кто же это был, и не причудилось ли ему это, случаем. А пока всё неожиданно обрывается, и в спальне снова засыпает тишина. Проснулся же Джексон от чарующего запаха поджаренного хлеба и добирающегося до него через дверь шипения от масла, подгорающего на сковородке. Он неохотно открывает сначала один глаз, но не успевает даже рассмотреть комнату, как сразу же закрывает его. Полоска света, исходящая от щели между шторами, касалась лица, ослепив этим самым его на секунду. Она ползет по полу, освещая маленькие пылинки, летящие в разные стороны, и разделяет комнату на два отрезка: в одном стоял деревянный шкаф с зеркалами на дверях и поделённая лучами верхняя половина кровати, а на втором уместилась нижняя часть вместе с тумбочкой и с миниатюрным стулом. Джексон переворачивается на правый бок и предпринимает вторую попытку разлепить глаза. Медленно открывая их, он несколько раз моргает, прогоняя сонную пелену, и только после, когда он уже сидит, хватаясь обеими руками за край матраса, он в ужасе обнаруживает незнакомого цвета стены, кровать, на которой он спал, мебель рядом — всё оказывается чужое. — Блядь, — закрывая лицо руками, сложенными в лодочку, Джексон начинает вспоминать, что произошло этой ночью: лавка, Бэм, его мать, лежащая на диване, квартира и… «Марк» — шепчет ему подсознательный голос, хотя обладатель так и не понимает, какой такой Марк, но память так же помогает ему, вытаскивая из глубин воспоминаний парня с бледной, почти жемчужной, кожей, с ясно выделенными глазами и губами. И он, и вчерашний день — это не было одним из ужаснейших снов, которые смогли бы уместиться в несколько секунд. Новая квартира только подтверждает это, эта самая комната теперь будет день ото дня напоминать Джексону до какого дна он опустился, одно лишь будет радовать — этот чудесный запах, протискивающийся через щели и понимание, что теперь у него остался только один путь — наверх. Джексон глубоко вздыхает и убирает руки с лица. Какие бы его не поджидали «пути», прямо сейчас ему ничего не остается, как подойти к шкафу, достать шорты с майкой и надеть их на себя. Медленно он встает с постели и, одевшись, выходит из спальни. Заходит сначала в ванную, чтобы почистить зубы и хоть немного привести себя в порядок. Как только его внешний вид становится более опрятный, по сравнению с тем, что был у него этой ночью — как у бродяги с улицы — он перешагивает порог кухни и резко останавливается. По всей комнате витает приятный запах, от которого слюни подкатывают ко рту, а живот начинает бушевать, напоминая, что после встречи с сестрой хозяин так ничего и не ел. Однако Джексон пока не спешит садиться за стол и привлекать внимание соседа, который стоит к нему спиной и настолько увлечен готовкой, что даже не услышал приближающихся шагов. Марк умело орудовал на кухне, шумел посудой, быстро резал что-то, и даже не взглянув, брал с полок баночки, зная наперед, что и где стоит. Было слышно, как он подпевал себе под нос какую-то мелодию, иногда отчетливо произнося слова, а иногда теряясь в буквах и просто оттягивая ноты. Джексон из-за этого не мог узнать ни исполнителя, ни саму песню, однако был уверен, что если Марк сейчас же обернется к нему и посмотрит в глаза, то он сможет отчетливо услышать её в своих ушах. Точно так же, как если бы здесь стояло радио, включенное на среднюю громкость и периодически прерывающееся из-за помех, а не из-за того, что обладатель не помнит слов. Неожиданно дыхание Джексона замедляется, чуть ли не останавливается, он словно каменеет, превращаясь в стоящую в дверном проеме статую: не шелохнувшись, не издавая никакого шума или шороха. Так продолжалось до тех пор, пока на кухне из всех звуков не осталось только яростное шипение, доносившееся рядом с Марком. Но и сейчас Джексон пока не решался облегченно выдохнуть, заворожено смотря на растрепанные волосы соседа, которые при проникающем солнце приобретают рыжеватый оттенок, на угловатые плечи, обтянутые растянутой кофтой, и худые ноги.

*Джексон боялся, что Марк к нему обернётся.* Ведь если музыка прозвучит в его ушах, тогда вся необычность и загадочность, как утренний туман рассеется над Марком, и он станет таким же, как все.

Джексон стал серьезно противоречить сам себе: сначала он боялся того, что Марк не такой как остальные, сейчас, что он станет таким как остальные. Он всё ещё не разобрался в своем желании разузнать о нем всё, раскрыть все карты при одном лишь мимолетном взгляде, именно таким жалким, но зато быстрым и не требующим отдачи способом. Но всё же, куда больше его беспокоило то, что он ничего не слышит, смотря прямо в глаза, от того, что он задаёт вопрос и не знает наверняка, получит ли ложь или правду — это пугает его. Джексон ни разу не был в такой ситуации, не пытался вытянуть из человека информацию или же по его жестам определить врёт он или нет. Всё новое всегда кажется чем-то пугающим, старое же — уже давно пройденное, отчего менее устрашающее, но и оно было когда-то впервые. И в эту самую секунду, когда Марк неожиданно оборачивается, его волосы от резкого движения ложатся на лицо, а подол кофты начинает медленно раскачиваться, словно в комнате подул слабый ветерок, именно тогда Джексон ощущает тёплую, почти детскую радость от звенящей тишины в голове. Его губы расплываются в улыбке, когда стук собственного сердца начинает ритмично бить в уши, когда все вопросы мигом превращаются в прах и никакой ответ уже не надо выискивать среди множества других «потому что». Этот момент, скромная улыбка Марка, обращённая ему, и его же глаза вернули решительность, затерявшуюся в страхе. — Доброе утро, — радостно здоровается Джексон и подходит к столу. Он садится на стул, пока Марк берёт сковородку за ручку и ставит прямо перед носом только что проснувшегося соседа. — Приятного аппетита, — тихо проговаривает он, отходя к раковине. — Спасибо, — благодарит в свою очередь Джексон и, хватая вилку, вонзается в яичницу, украшенную мелко порезанной зеленью и листьями салата. Когда еда оказывается во рту, она буквально растворяется, не успевая придать вкус языку. Джексон берет ещё кусочек, и вот тогда он от удовольствия прикрывает глаза. Удивительно, но сейчас ему кажется, что ничего вкуснее он в жизни не ел и, наверное, уже не будет. Тянется к тосту, и от хрустящего звука у него ещё больше разгорается аппетит. Впивается зубами и уже не может остановиться. Только спустя несколько минут Джексон понимает, что сидит за столом один, а Марк молча моет посуду. — А ты почему не ешь? — спрашивает он, облизывая пальцы, на которых остались крошки от поджаренного хлеба. — Я уже поел, — отвечает тот, ставя тарелку в сушилку и доставая оттуда же чистую кружку. — Ты будешь чай или кофе? — Не откажусь от чая, — Джексон устало опрокидывается на спинку стула и кладет руку на живот, замечая, что он надулся, как воздушный шарик и вот-вот готов лопнуть. Обычно он второпях выпивает чашку чая, а потом по пути на работу покупает бургер или хот-дог. Для него это было уже обычным ритуалом, и даже продавец в одном из «кафе на колёсах», весёлый и общительных мужичок, делал ему скидку, как постоянному клиенту. Его это устраивало, как, по сути, и всё в «прошлой» жизни. Сейчас, осматривая кухню, обустроенную в светло-коричневых тонах, он надеялся, что сможет привыкнуть и ко всему этому: новой квартире, завтраку, Марку. Может, когда-нибудь он забудет о том, что у него было и переключится только на то, что у него есть сейчас. — А где Бэм? — спрашивает Джексон, неожиданно вспоминая, что не видел его в зале, так же, как и в других комнатах. — Ушёл домой, — звучит в ответ тихий голос, чуть ли не сливающийся с журчанием наливающегося чая в кружку. Марк ставит чайник на плиту и оборачивается. Его голова опущена, и только когда он подходит ближе к столу, Джексон замечает изменения на его лице: оно осунулось, стало мрачным, словно лёгкая тень коснулась его. Похоже, ему было известно, что творится в квартире Бэма, хотя он ни разу, наверное, там и не был. — Вы давно знакомы? — решается задать ещё один вопрос Джексон, наблюдая за неспешными и завораживающими действиями Марка: сначала он поставил кружку перед ним, потом сел напротив и взглянул на него, словно на допросе или же готовый к нему. — Давно. — И так же давно ночует? — Нет, — Марк мотает головой и начинает рассматривать столешницу, касаясь пальцами мелких царапин. Он делал это очень медленно, как будто пытался отвлечь себя, словно сопротивлялся чему-то и в итоге, всё же одержав поражение, он останавливается, его рука неподвижно ложится на стол, а один единственный обрывок неожиданно отыскивается среди других. Джексон сначала изучающе следит за ним, а потом резко опускает голову, натыкаясь на кружку, от которой исходит лёгкая дымка с приятным ягодным вкусом. — У тебя сегодня есть дела? Ты работаешь? — выныривает из своих воспоминаний Марк, поспешно вставая и убирая сковородку в раковину, которая за пару минут успела опустеть. — Дела — есть, а вот работы — нет, — забывая о пройденных минутах молчания, Джексон отхлебывает чай и тут же обжигает язык. — Ауч, горячий. Марк резко поворачивает голову через плечо и, убедившись, что с соседом всё в порядке, заботливо остерегает: — Будь аккуратней, — и вновь возвращается к намыливанию губки, потом включает воду и ему приходиться повысить голос. — Значит, ты безработный? — Временно безработный, — уточняет тот и вдруг вспоминает о сорванном объявлении с паба. Листок надежно спрятан в его джинсах, уже давно помявшись, а вот желание доставать его граничит с детским «не хочу, не буду». Такое слово как «надо» давно не употреблялось в его лексиконе ответом на вопрос «зачем», но сейчас его как никогда придется использовать в качестве весомого аргумента, ведь ничего больше не помогает. — Кстати, в «Kasey’s Tavern» нужен рабочий? — спрашивает Джексон, уже зная, что Марк является официантом в этом заведении. — Хм, да. Ты хочешь там работать? — Не то чтобы хочу, — Джексон поднимает голову и замечает, как от цветочной тюли падают блики к потолку, выстраиваясь в разнообразные рисунки, бегающие от одного места в другое. Выглядит это красиво, поэтому и кажется, что можно, не сомкнув глаз, следить за перемещением, но вскоре это начинает раздражать, ведь ничего особенного так и не происходит. — У меня, к сожалению, нет другого выхода. — Вряд ли после вчерашней выходки тебя вообще впустят, — Марк выключает воду и, протирая руки, опирается спиной об раковину, по привычке наклоняя голову вбок и облизывая пересохшие губы. Джексон же пожимает плечами и разводит руки в стороны. — Это мы ещё посмотрим, — говорит он, пока Марк убирает полотенце, скрывая от соседа улыбку.

***

На улице удивительно душно, настолько, что даже прохладный ветерок, иногда раскачивающий листья на деревьях, мало помогает обычным прохожим и спешащим рабочим. Джексон с Марком шли рядом, и если первый уже был готов расплавиться на асфальте или спрятаться в первой попавшейся кофейне с кондиционером, то второй, как ни в чем не бывало, шагал в кофте, игнорируя уже пятый вопрос Джексона о том, как ему не жарко. За несколько минут они договорились о сумме, которую придётся выкладывать каждый месяц на арендную плату, о том, что хоть один раз в неделю они вместе идут за продуктами и наполовину расплачиваются, что не вызвало со стороны Джексона никаких возмущений, потому что Марк так же согласился готовить самостоятельно на двоих. Оставшееся время они потратили на молчание, ведь оба знали, что у них ещё уйма времени в запасе, для того, чтобы расспросить друг друга, надоесть друг другу и, возможно, поругаться из-за какого-нибудь пустяка. Пока что они просто пытались примириться с тем фактом, что рядом идёт человек, с которым придется жить, встречать с ним восход солнца, а на ночь желать спокойного сна. Пытались привыкнуть к обществу друг друга, вот так просто гуляя, иногда посматривая на соседа, синхронно останавливаясь у светофора и дожидаясь зелёного сигнала. Джексон вбирал в лёгкие пыльный и удушливый запах города, терялся в тени от деревьев и слишком высоких зданий, разглядывал вывески на магазинах и, что было куда страннее, не испытывал никакого чувства неловкости, которое было у него с Бэмом. В голове витал вихрь разнообразных вопросов, но ни один из них не складывался в красивое предложение и уж точно не вырывался с губ, приглушаясь звуками скольжения шин по асфальту или болтовней двух подружек, которые недавно прошли мимо. Он чувствовал себя удивительно свободно, словно не идет сейчас обрекать себя на каждодневное рабство, а рядом не шагает совершенно незнакомый человек. «Почему так?» — спрашивал он себя, параллельно замечая красный шарик, зацепившейся за балкон одного из зданий, и из-за своей невнимательности тот час же столкнулся с каким-то человеком. Прошептав извинения, Джексон подвинулся к Марку ближе, перемещая при этом свой взгляд на дорогу. С двух сторон их окружала толпа, двигающаяся в одном направлении — навстречу. Джексон сделал один шаг вправо, потом второй, пока не столкнулся с уже знакомой рукой. В ноздри ударил запах от пота и шампуня, а так же откуда-то появилась паника, нужда отодвинуться, ведь так правильней, ведь нельзя так близко идти с человеком. Не успевает он даже обдумать свой следующий поступок, как его останавливают протискивающиеся в ладонь пальцы, сжимающие не сильно, но вырваться из них было невозможно. Опуская глаза на свои переплетённые пальцы с другими, Джексон замечает, насколько различен их цвет кожи: по сравнению с его смуглой, у Марка была практически белая, что даже рыжие пластыри, обмотанные вокруг пальцев нельзя было не заметить. Джексон переводит взгляд на Марка, ожидая на его лице смущение или хоть какое-нибудь выражение, объясняющее его поступок, но на нём непроницаемая маска, по которой невозможно сказать абсолютно ничего. Словно они сейчас не идут против огромной толпы, не толкают людей плечами и не держатся за руки, так, как будто они боятся потеряться и никогда больше не найти друг друга. В его глазах ничего, может быть, было бы намного легче, если бы… Джексон быстро одёргивает себя, но не вырывает руку. От холодных пальцев исходит невероятное тепло, которое чувствуется не на коже, а где-то внутри, в районе груди, вниз до живота и, кажется, с каждой секундой оно всё больше и горячее разливается по телу. Не понимая, что на него нашло, Джексон в ответ крепко сжимает ладонь. Ему всё равно, что думают о них люди, которые незаметно посматривают на них, он берёт пример с Марка, который идёт, подняв голову, выпрямив спину, как скала, подставляющая лицо копьям — непоколебимо. И от этого Джексон шагает уверенее, однако лишь до того момента, пока они не сворачивают за угол, а люди исчезают, как волны достигшие берега. — Вот мы и пришли, — Джексон сначала слышит разочарование в голосе Марка, но когда пальцы расцепляются и трезвость ударяет по голове, то ему уже кажется, что это послышалось, так же, как и недавнее ощущение — это всё был мираж. А потом он ловит себя на мысли, что даже если эта была ложь, он бы всё равно хотел бы оказаться в ней снова. Даже если ему, как и сейчас, пришлось бы чувствовать горькое разочарование, появление которого остается неизвестно. Всё это странно. И даже не поведение Марка, а скорее то, как реагирует Джексон. Но пока об этом он не хочет заморачиваться, списывает всё на жару, на людей, на всех и всё, что никак не связанно с настоящим ответом. Пока Джексон разбирается в своих чувствах, Марк успевает дойти до паба и уже стоит на второй маленькой ступеньке и стучит по стеклянной двери, ожидая, когда кто-нибудь из персонала подойдет. Джексон становится рядом с ним и так же начинает ждать, решив пока рассмотреть фасад здания — вчера ему было не до этого. Внешне он выглядит, как обычная сувенирная лавка, очень сложно представить, что по вечерам тут собираются пьяные компашки, приходят мужья, чьи жены не разрешают пить дома, или обычные завсегдаи, они покупают самое дорогое пиво, садятся на высокие стулья и начинают смотреть футбол. Одно выдает — это стёкла, расположенные с двух сторон от двери. Через них с лёгкостью можно рассмотреть барную стойку, за ней полки со стеклянными бутылками всевозможных цветов и как же без тёмно-коричневых бочек с пивом? Так же кричащее название, выведенное золотой краской на одном из стёкол, говорит само за себя. Таверна. Много времени для рассматривания Джексону не дали. Через несколько минут замок щёлкает и дверь открывается, запуская внутрь гостей. Марк в два шага переступает порог, оборачиваясь уже внутри, не забывая о своем новом соседе. Джексон же ещё стоит на прежнем месте, столько азарта и желания у него нет, как в прошлый свой визит. Неторопливо заходит внутрь, ожидая услышать сразу же крики, вопли и немедленное «убирайся прочь», но паб его встречает тишиной. — Кто это? — спрашивает парень открывший дверь. На вид ему около тридцати, азиат с чёрными, как смоль, волосами и удивительными пухлыми губами. — Погоди-ка, — приглядывается, — а ты не тот безумец, из-за которого пришлось вчера задерживаться, чтобы отмыть кровь с этого сраного пола? Джексон выдерживает его злобный взгляд, хотя по коже пробегается холодок, а после он понимает от чего: вокруг появляется чёрный смог и вместо дневного паба, образ которого только недавно был перед глазами, появляется вечерний. Джексон смотрит в окна, в которых открывается вид на улицу, залитую светом от фонарей, несколько людей проходят мимо, но заведение уже закрыто, поэтому никто не останавливается даже на минуту. Руки держат конец швабры, а щека ложится на ладони. Спина устала, ноги вот-вот повалят на пол, только совесть не позволяет даже отпустить злосчастную швабру. Ведь рядом хлопочет Марк, усердно протирая пол. На его лбу блестят капельки пота, а он всё никак не остановится; прическа, уложенная только с утра гелем, выбилась, рукава закатаны до локтей, рубашка облегает накаченные руки, а пуговица на шее уже расстегнута. Джексон всё смотрит на него, хочет отвернуться, но всё так же стоит. Образ уже начинает расплываться, а действий всё никаких. И после нескольких морганий, пелена перед глазами полностью рассеивается. Джексон вновь оказывается в этом же пабе, вот только Марк сейчас стоит рядом и усмехается, поглядывая на них, словно смотря в экран телевизора, где происходит умопомрачительная смешная сцена, продолжение которой невозможно предугадать. Однако его образ, недавно возникший перед Джексоном, ещё держится в голове, и он никак не может определить: ему показалось, что парень, который открыл дверь, долго смотрел на него или он и правда не мог отвести от него взгляд? — Сара уже пришла? — спрашивает Марк, поворачиваясь к своему приятелю по работе и совершая благородный поступок, заставивший забыть повисший вопрос. — Да. Вот уже как двадцать минут сидит у себя в кабинете. Вероятно, скоро выйдет, — незнакомец бросает последний холодный взгляд на Джексона и направляется к барной стойке. По его одежде можно точно определить, кем он работает: брюки, с острыми стрелками посередине, слишком чистая белая рубашка, на которую так и норовит пролиться красное вино, идеальная бабочка обвивает шею, на ногах чёрные лакированные туфли. А главное руки: тонкие, проворные, быстрые — именно то, что нужно бармену. — А вот и она, — не успевает он даже подойти к своему месту, как уж сообщает о прибытии недавно упомянутой персоны, да так тихо, чтобы услышали только Марк с Джексоном. И в подтверждении слов откуда-то из коридора доносится эхо от стука каблуков. Он становится всё громче и громче, и вскоре из-за угла появляется женщина с блондинистыми волнистыми волосами, достающими ей до плеч, в перламутрово-бирюзовой рубашке, которая только подчеркивает её глаза: голубо-серые, как небо после дождя. — Марк, почему ты всё ещё не переоделся? Скоро открываемся, ты уже должен быть в форме! — начинает она сразу же сердиться и командовать, сопровождая слова рукоплесканиями. — И что он тут делает? — намекает Сара на Джексона. Она хмурится, но не смотрит в его сторону, а поворачивает голову к Марку, ожидая от него ответа. — Он хотел бы тут работать, — говорит тот. — Ни за что, — отрезает женщина и угрожающе смотрит в глаза Джексону, который быстро среагировав, отпускает свой на пол. — Нам уже не нужен рабочий. На это место отлично подошёл Марк, потому ты, — тыкая пальцем в Марка. — Идешь переодеваться, а ты, — на этот раз в Джексона. — Уходишь из моего паба и никогда больше не возвращаешься. Хватило мне того, что ты вчера устроил, — уже тише продолжает она. — Всех клиентов вчера распугал и ещё хватило совести сегодня прийти. Джинён! — неожиданно громко зовёт она парня за барной стойкой, этим самым намекая, что разговор с ними закончен. Она сама подходит к бармену и начинает с ним что-то бурно обсуждать. — Обычно она не такая, — быстро появляется рядом Марк. — Прости, — так же добавляет он, касаясь на секунду его ладони, как бы заглаживая свою вину, хотя ничего и не сделал, а наоборот предупредил сразу. Джексон в пол оборота поворачивает голову и тут же встречается с его лицом. Он, оказывается, стоял близко, настолько, что можно было сосчитать каждую ресничку и так же заметить светлые крапинки на радужной оболочке. Джексон на секунду замирает, но на следующей уже кивает, с едва заметной улыбкой, как бы говоря, что ничего страшного не случилось. Он и правда привык. Это уже не в первый и не в последний раз, вот только даже это поражение его расстроило. Показывать это соседу он не хотел, а тот как будто и так догадывался. — Хорошо, тогда я пошел, — словно не желая расставаться, Марк медленно отступает на шаг назад, с таким же трудом ему достается и второй, третий, на четвертом он разворачивается и пропадает за поворотом, из которого недавно появилась Сара. Джексон остается один на один с Джинёном, как его провозгласила заведующая, она же тоже куда-то успела убежать. — Может тебе налить? — спрашивает бармен, протирая и так идеально чистый стакан. — За счёт заведения, — добавляет он позже, словно понимает, что у Джексона проблема не только с работой, но и деньгами. Эти две составляющие очень тесно связаны. — Нет, спасибо, — отказывает тот, просто из вежливости. Если бы он сейчас пошёл в свою собственную квартиру, то определенно заскочил бы в магазин, где работает Бэм, и снова купил бы пару бутылок пива или чего-то покрепче. Раньше у него была такая привилегия, сейчас он вряд ли сможет в чужой квартире распивать спиртное — и снова он не удержался от сравнения. Джексон достает из кармана ключи, отданные ему перед тем, как направиться в паб, и начинает рассматривать их. Нет, это ещё не его ключи, которые открывают его дверь, в его квартиру. Пока что не его. — Может чаю, кофе… Воды? — не отстает от него Джинён, натирая уже вторую кружку. — Чай. Сделай мне, пожалуйста, чай, — сдается Джексон, забывая об указании Сары идти домой. Он забирается на стул, стоящий рядом с барной стойкой, а ключи убирает в карман.

*Джексон привык спешить.* Теперь в его жизни этого тоже нет, потому что, во-первых, его никто не ждёт и, во-вторых, ему никуда не надо.

Джексон сидел, обхватив двумя руками кружку, внутри которой был холодный чай со льдом и дольками лимона, а в это время паб заполнялся людьми. Сначала заходили рабочие, офисные мышки в деловых костюмах, заказывающие кофе, чтобы бодрствовать весь оставшийся день, а, может, и всю ночь. Смотря на них, Джексон так же вспоминал свои дни, когда каждое утро надевал костюм, выпивал чай и, садясь на мотоцикл, добирался до оплачиваемой, пусть и не очень любимой работы. Потом приходили старички, не желающие сидеть дома в одиночестве или уставшие от самого дома, послушно смотрели рекламы на телевизоре, хотя могли сейчас лежать на диване и, не останавливаясь, переключать каналы. Некоторые бубнили что-то себе под нос, комментировали девушек на экране, даже начинали разговаривать с Джексоном и не хотели с ним расставаться. Так же были и безработные молодые люди, коротавшие свое время в пабе или же решившие после неудачного собеседования поднять себе настроение, то же самое сейчас делал сам Джексон. Сара всё не выходила, а Джинён не выгонял, хотя поначалу казалось, он больше всех будет его ненавидеть. Его холодный взгляд, переменился на любезный, словно отказ в работе так же и его вина. Марк бегал от одного столика к другому, любезно подавал меню и прятался в дверях на кухню, так же быстро появляясь оттуда. При любой свободной минуте он подходил к Джексону, хотя ничего не спрашивал, а просто сидел рядом или обменивался парой слов с Джинёном. После прошедших двух часов сидения на стуле Джексон решает, что ему пора уже идти. Куда? Он точно не знал. Может, просто погуляет по городу, зайдёт в парк, купит себе мороженного, а после снова спрячется в каком-нибудь пабе. Он допивает пятую кружку чая, в которой не всегда был чистый чай, и оборачиваться в поисках Марка, чтобы попрощаться с ним. Свободных столиков почти не было, очень много навалило туристов, и с одними из них Марк явно не справлялся. Он стоял в дальнем конце зала и размахивал руками, женщина в возрасте тыкала ему пальцем в меню, а муж рядом с ней был уже красный, как рак. — Джинён, — позвал Джексон, и тот тут уже оказался рядом. — Дай мне фартук. — Что? Зачем тебе? — настороженно спрашивает бармен. — Просто дай, — резко просит Джексон, а Джинён стоит секунду, обречённо вздыхает и тянется к ящику, доставая оттуда чистый фартук и вкладывая в протянутую руку. — Спасибо. Джексон быстро надевает его на себя и проводит рукой по волосам. Уже второй раз за день он просто поддается своим чувствам, хотя полностью им не доверяет. Направляется прямо к Марку, не замечая поднятых рук, подзывающих его, и не слыша, как его зовут остальные ждущие клиенты. Чем ближе он подходит, тем отчетливей становились их голоса: один уже знакомый, мягкий и тихий, а второй — старушечий, щебетавший что-то на французском. Когда Джексон подходит к столику, он уже готов. Кладет руки на талию Марка и отодвигает его подальше, тут же произнося: — Bonjour, — здоровается он. Пара, сидящая за столом, тут же начинают улыбаться, то ли от облегчения, то ли оттого, что просто услышали знакомую речь. — Qu’est-ce que je vous sers? — Oui, — отвечает слишком резко дама и начинает перечислять блюда. Оказывается, у её мужа аллергия на некоторые продукты, поэтому она просила убрать их, но Марк так её и не понял. Джексон внимательно выслушал её и, вытаскивая из фартука блокнот с карандашом, записал все наставления, кивая головой и иногда переспрашивая. Марк же всё это время стоял рядом и смотрел на него, улыбаясь и вслушиваясь в каждое его слово, произнесённое с настоящим французским акцентом. — Вот и всё, — заканчивает Джексон и протягивает листок Марку, замечая его улыбку. — Что? — непонимающе спрашивает он, приподнимая брови. — И сколько ещё ты знаешь языков? — спрашивает тот. — В общей сложности, семь… — не успевает Марк высказать своё удивление и восторг, как тут же появляется Сара и встает перед двумя парнями. — Как, говоришь, тебя зовут? — спрашивает она, скрещивая руки на груди. — Джексон, — отвечает тот и сразу же выпрямляется, натягиваясь, как струна. — Поздравляю, с завтрашнего дня ты начинаешь работу. Этот день будет ознакомительным. Марк, — обращается женщина уже к своему подопечному. — Поможешь ему, а завтра ты вновь возвращаешься на кухню, — быстро распоряжается Сара и слегка усмехается из-за реакций парней: Марк вежливо кивнул, сдерживаясь от улыбки, а Джексон сразу же поблагодарил за второй шанс. Когда она уходит оба начинают смотреть друг на друга. Марк улыбается от уха до уха, и Джексон понимает, что впервые видит его такую широкую улыбку. И даже не смотря ему в глаза, он знает, что тот счастлив. Точно так же, как счастлив он, ведь жизнь, вроде бы, начинает налаживаться.