A very common crisis

Everything's in order in a black hole Nothing seems as pretty as the past though That Bloody Mary's lacking in Tabasco Remember when you used to be a rascal?

У тебя холодные нежные руки. Мягкая сухая кожа, покрытая прозрачными волосками, ногти, спиленные под корень. Когда-то ты отращивала такую длину, что царапала себя, вдевая в уши серьги. Под застежками скапливался отколупывавшийся лак: ярко-красный, фиолетовый, ядовито-зеленый. От бижутерии у тебя всегда болели и чесались уши, но она была куда красивее и моднее фамильных серебряных украшений, которые мать тебе все равно никогда бы не доверила. Ты по привычке моешь посуду в желтых резиновых перчатках — так проще и не нужно потом дополнительно мыть руки, мазать их кремом лишний раз. Погрузившись в воспоминания, вздрагиваешь, когда тебя трогают за передник сзади. - Смотри, мам, - говорит твой сын и протягивает неуклюжий рисунок, где изображено дерево в парке, под которым вы вместе сидите летом во время прогулок. Ривай никогда не рисует людей, и ты мимоходом думаешь, что это должно бы тебя обеспокоить. Ты снимаешь перчатку и гладишь его маленькую теплую щечку, проводишь большим пальцем по темному кругу под глазом — Ривай выглядит точь-в-точь как ты, вплоть до болезненного вида синяков, не проходящих ни от какого сна и свежего воздуха. - Очень красиво, малыш, - говоришь ты. - Повесь на холодильник. Когда ты поняла, что беременна, тебе было двадцать три. У тебя не было ни единого тормоза. Вероятность проснуться утром в незнакомом месте обычно была равна где-то девяноста процентам. Твои волосы были залиты лаком до такой степени, что их нельзя было не то что расчесать, но и просто пропустить сквозь них пальцы, не запутавшись. В твоем гардеробе не было ничего длиннее юбки по середину колена, в которой ты ходила в синагогу еще в школе. Ты ненавидела свою задницу и едва научилась вызывать рвоту после еды — видимо, поэтому плохое самочувствие в первые три месяца тебя совершенно не смутило. Первым об этом прознал твой брат. Кенни никогда не был образцом для подражания: наоборот, на его фоне ты всегда считалась любимицей родителей. Когда тебе было двадцать два, он приступил к работе в службе безопасности. Узнав об этом, ты ржала так, что ему пришлось дать тебе подзатыльник, но что правда, то правда: с его анамнезом даже склад охранять не позволили бы. Спустя год он отвез тебя к врачу, постановившему, что ты на тринадцатой неделе беременности, а ты промолчала о том, что только накануне выпивала. Следующие полгода дом каждый день сотрясался от скандалов, и ты так громко хлопала дверью своей комнаты, что могла почувствовать, как ребенок у тебя в животе вздрагивает от неожиданности. Родители умерли недавно, одна за другим, как попугаи-неразлучники. В вашей семье вообще почему-то все умирают рано, будто это заложено в генетическом коде Аккерманов. И непременно вслед за мужем или женой — словно в день свадьбы вы завязываетесь на нитку, за которую вдовца или вдову тоже неизбежно быстро утягивает в Стикс. Или, что тебе должно быть ближе — в Геином, вместе искупать общие грехи. Ты надеялась избежать этой участи, но приступы удушья, мучающие тебя по ночам все чаще, и полные ужаса глаза твоего ребенка, выбегающего из постели на издаваемые тобой звуки, дают понять, что близится визит к врачу и выдача вероятных границ пребывания на Земле. Ты бросаешь курить и берешь в рот сладкую конфету каждый раз, как рука тянется к сигарете. Ты отмечаешь, что до того, как стала матерью, не слишком страдала мнительностью. Твоему сыну десять, а ты стала ей совсем недавно: года два или три назад. До этого Ривая растила твоя мать: водила его в синагогу, одевала в дурацкие костюмчики и набивала голову всякой чушью, а ты не имела права вмешиваться. Когда встанешь на ноги — тогда и лезь в калашный ряд. Это было справедливо и честно, и ты не видела в этом проблемы. Что-то изменилось в предпредпоследний Йом Кипур. Вы с матерью сидели за столом после Авдалы. Ты изголодалась за сутки почти что строгого поста, но с кислым лицом жевала пустой хлеб, потому что мама хотела дождаться, когда из синагоги вернутся мужчины: отец, Кенни и маленький Ривай, которому ты насовала полные карманы орехов, чтобы было не так скучно во время заунывных молитв. Кроме того, он очень переживал, что сегодня утром нельзя было умыться и почистить зубы, поэтому его нужно было чем-то отвлечь. Тебе было около тридцати, и тебя начинали волновать вещи, о которых ты раньше совершенно не заботилась. И вдобавок произошло это: мама впервые в жизни поставила тебе в пример Кенни. Ты поняла, что в какой-то момент действительно свернула не туда, пусть и прекрасно знала то, что твоей матери знать было вовсе ни к чему. Дело было не в том, что ты — не заслуживающая уважения безработная распутница, в отличие от него — исправившегося и работящего. Просто Кенни, в отличие от тебя, повезло встретить своего прекрасного принца, но ты совсем ему не завидовала. Тем утром вы стояли в деревянной кухне, и он успел мельком поделиться кусочком запрятанного в кармане пирога, а также новостью, которая вскоре появилась на первых страницах каждого уважающего себя печатного издания. Его королевское высочество принц Ури Энтони Ричард Льюис Маунтбаттен-Виндзор, виконт Северн, любимый младший сын королевы Елизаветы II, седьмой претендент в очереди на британский престол, телохранителем которого Кенни был в течение последних пяти лет, решил, по выражению последнего, «к хуям» отказаться от членства в королевской семье и остаться в Америке по невыясненным причинам. Позже говорили, что его английская матушка рвала и метала от таких новостей — а кто бы не? И все же после слов матери тебя что-то тревожило. Потеряв сон, ты быстро закончила какие-то курсы и быстро вышла на какую-то работу. Спилила ногти, остригла сожженные краской волосы и на собственные деньги купила первые в своей жизни брюки. Раньше никак не обращавшийся к тебе в разговорах (и тебе это даже нравилось) Ривай начал звать тебя мамой. Сначала это резало слух, но ты привыкла. Привыкла разговаривать с ним, интересоваться его делами и читать на ночь сказки. Ради него ты научилась готовить. Ты собой гордилась. Когда родители ушли из жизни, вы остались с ним в большом доме вдвоем. Тебе пришлось оплачивать счета, чистить водостоки от листьев, а дорожку перед домом — от снега и льда. Кенни помогает тебе деньгами, хотя он вроде как должен был лишиться работы, когда стало некого охранять, а Ури, которого ты раньше лишь изредка видела в светской хронике, на выходных делает с Риваем уроки. Ты приучилась устраивать шаббатные обеды. Вы по инерции все так же ходите всей семьей в синагогу, как и несколько лет назад. Ты не знаешь, в какой момент перестала гордиться собой. Все чаще, глядя в зеркало, ты видишь свою мать и размышляешь, что она бы одобрила, а что нет. Тебе все время кажется, что ты делаешь недостаточно. Ривай проливает кипяток на стол, заваривая чай, и обжигается сам. Он не плачет, но его глаза делаются такими большими и несчастными, что тебе самой охота зарыдать, когда ты держишь маленькую ручку под холодной водой, прижимая его к себе поперек туловища. Ты с легкостью берешь Ривая под мышки, хотя на будущий год он уже пойдет в среднюю школу, и сажаешь на лавку. - Скоро все пройдет, обещаю, - садясь на колени, спокойно говоришь ты, хотя тебе так его жаль, что хочется отвернуться и не смотреть. Ты пропитываешь бинт антисептиком и осторожно заматываешь им риваеву ладонь, завязываешь концы на маленький бантик, берешь ее в свои руки, стараясь не касаться обожженного места. - Испугался? - Нет, - говорит Ривай серьезно и тихо, хмурит брови и не смотрит в глаза. - Хорошо, что ты у меня такой храбрый, Риваюшка, - отвечаешь ты. - Я вот испугалась. Твой сын все же смотрит мельком, потом протягивает руки и обнимает за шею, гладит тебя по отросшим гладким волосам, которые ты теперь собираешь в простой пучок, чтобы не мешали. - Немножко, - глухо признается Ривай. Ты крепко прижимаешь его к себе.