Для тебя хоть тысячу раз подряд

Мерлин всегда был особенным. Мир для него представлял безграничную палитру, мозаику, — заполненную всевозможными звуками, рождающими цвета. Каждый день на улице превращался в огромную ярмарку красок. Желтый, зеленый, лазурный смешивались в его сознании, пока он переходил дорогу и слышал окрики прохожих. Мама говорила, что это особенность его восприятия. Звуки с улицы, мелодии, ноты вызывали образы цветов и оттенков: пурпур, зелень, золото. Теплой патокой звучал ласковый голос мамы. Мерлин любил ее слушать, этот голос обволакивал его в мягкую пелену и тяжелел, наливался темным гречишным медом, когда она сердилась. У его отца баритон звучал серо-синим, грустным. Не как грозовое небо, а как серо-синяя шерсть его костюма. Пятилетний Мерлин не понимал, почему у отца синий голос, почему его улыбка не такая широкая, как у Уилла, и почему отец так прижимал его к себе и подкидывал к потолку. Понял, когда отец ушел. Иногда Мерлин видел цвет не только звуков, но и прикосновений. Это случалось не часто, но один раз, дотронувшись до Фреи, в его сознании вспыхнул темно-коричневый, а потом Фрея засмеялась, и ее смех был потрясающе бирюзовый. С Фреей он ходил на всевозможные выступления, а она дергала его и заставляла рассказывать, что он ощущает. Он описывал нежный розовый цвет звучания арфы, переливающийся искристыми всполохами золотого. Как великолепно пурпурно звучала она в сочетании с хангом. Как пронзительно волнующе взмывал в синюю высь тонкий звук скрипки. Как зажигательно оранжево пели барабаны. Фрея наклонилась к нему и поцеловала в середине его речи о зеленых с желтыми всполохами трубах, и ее губы чувствовались бордово-порочным. Мерлин отпрянул. Она кричала ему вслед растерянным фиолетовым. Мерлин пробовал учиться играть сам и довольно часто отвлекался на буйство красок. Как переливчато легко начиналась соната Бетховена, будто пузырьки шампанского игриво скакали на поверхности. Перед глазами полыхал бежевый, искристый, радостный. К нему примешивались оттенки коричневого вместе с низкими «до», а потом взмывали вверх, переходя в светлый, желтоватый, и Мерлин поднимал голову, заворожено видя — и представляя — завихрения цвета, будто маленький смерч над головой. Он не мог сдержать улыбку и искренне сочувствовал людям, которые не могут увидеть то же самое. Музыка Чайковского всегда виделась прекрасно-разной. Бордовой, с теплыми переливами на высоких нотах, спокойной серой, резко заигрывающей, малиновой. Его пальцы порхали по черно-белым клавишам, а из-под них будто фейерверки красок рассыпались: сочный оранжевый, насыщенный голубой, благородный изумрудный. Мерлин играл и играл, одуревая от восторга, боясь моргнуть и ошибиться, вырвать грустный синий вместо легкого светло-зеленого, перепутать «ре» и «ми». И смотрел, как, будто туман, тают витки цветов, когда замолкают последние ноты. Мерлин знал, что не обладал талантом или чем-то подобным, но для него обычная игра превращалась в какофонию цвета, мозаику, где вместо прозрачных стеклышек клубились туманы фиолетового и апельсинового, не смешиваясь, почти последовательно и так великолепно. — Здравствуй, Мерлин, — послышалось тускло-серебряным от двери. Он оглянулся. Пожилой мужчина мягко смотрел на него. У него были седые волосы до плеч и лицо в морщинках. Мерлин широко улыбнулся. — Здравствуйте, мистер… — он замялся, дернув подол футболки. Старик приветливо улыбнулся. — Я доктор Гаюс, — он присел на диван, внимательно разглядывая его. Мерлин заставил себя сделать пару шагов от фортепиано. — Доктор? — нервно спросил он, оглянувшись на старый инструмент. — Вы… мама сказала вам? — Нет, что ты, — Гаюс продолжал улыбаться, и у Мерлина немного отлегло от сердца. — У меня достаточно пациентов. Я пришел попросить тебя об одолжении для одного такого моего… пациента. Мерлин нахмурился в замешательстве. Где его мама? Что этот мужчина делает у него дома? Хотя, наверное, если мама впустила его, он был ее знакомым. — Что мне нужно сделать? — решительно спросил он. В конце концов, Гаюс звучал серебряным, а это не внушало опасений. Как-то он встретил парня, чей голос был грязно-болотным, мягким, как трясина. Ценред пытался поцеловать его, прижимая к стене, но у Мерлина всегда получался удар справа. — Понимаешь, этот пациент особенный: Артуру запрещено покидать комнату. Я пытаюсь его развлечь, но у меня есть и другие больные, — Гаюс поджал губы. — И Артур со скуки на стенку лезет. То есть, лез бы, если б ему разрешили. — Что мне нужно сделать? — повторил Мерлин. Быть сиделкой ему не особо хотелось. — Ты не мог бы сыграть ему? Это разнообразит его жизнь. Бедный мальчик, ему наверняка приелись наши лица, — Гаюс хмыкнул. — Ему не хватает общения. Что побудило его согласиться, он и сам не знал. — И у него есть в комнате фортепиано? — прищурился Мерлин. Гаюс выглядел озадаченным. *** Этот мальчик, Артур, сидел на кровати, на толстом пледе. Из рукавов широкой футболки торчали худые руки, в синяках и ссадинах. Одна штанина таких же свободных шортов задралась, и Мерлин с изумлением увидел, что ноги от бедер до колен обмотаны бинтами. Во весь лоб Артура тянулась царапина. В общем, он выглядел так, будто неслабо подрался, раз для этого понадобились бинты. — Привет, — улыбнулся Мерлин, захлопнув за собой дверь. Ответной улыбки не последовало, но Мерлин не позволил себе смутиться и протянул руку для рукопожатия. — Меня зовут Мерлин, — представился он. Артур недоуменно посмотрел на его ладонь. Внутри все вспыхнуло от смущения и стыда. — Они тебе не сказали? — насмешливо и тихо спросил он. Он звучал алым. Мерлин никогда не встречал человека, чей голос был таким насыщенно красным, теплым, густым, сильным. — Сказали мне что? — запоздало отозвался Мерлин. Артур молчал, и Мерлин нетерпеливо ждал алых всполохов. — Меня зовут Артур, — так же тихо и как-то надрывно сказал мальчик. И тут же, как показалось Мерлину, высокомерно добавил: — Не дотрагивайся до меня. — Больно надо, — фыркнул Мерлин и подошел к сверкающему в солнечных лучах белому фортепиано. Не собираясь спрашивать разрешения, Мерлин нежно провел по клавишам, и мягко начал. Переливчатые фиолетовые, словно перья павлина, голубые ноты, вплетались в общую картину светло-серого, как в изящное кружево. Лопатки жгло от настойчиво взгляда, но он не отвлекался, успокаивая себя и Артура розовыми, белыми и персиковыми звуками. Позади послышался тихий вздох и шум, будто Артур пытался устроиться поудобнее. Когда Мерлин закончил, выбивая тускло-красное, и повернулся, готовый начать все заново, Артур крепко спал. На бледном лице слабо светилась улыбка, одухотворяя его. Но досады он не почувствовал, только легкую радость. Дверь осторожно открылась, и вошел Гаюс с маленьким тазиком. Он смерил Мерлина испытующим взглядом. — Тебе лучше бы этого не видеть. — Я хочу знать, — воспротивился Мерлин, краем сознания поражаясь собственной смелости и решимости. И сам не понимая, что именно он хочет знать. — Тогда помоги снять с него футболку, — приказал Гаюс. — Будь осторожен. Постарайся не трогать его больше необходимого. Мерлин кивнул, вспоминая те же слова от самого больного. И был горд собой, когда ему удалось стянуть футболку, не дотрагиваясь до кожи Артура. Гаюс начал разматывать бинты, и у Мерлина сердце ухнуло в желудок. Вся поверхность его тела под бинтами была огромной раной, где почти не было кожи. Как позже объяснил Гаюс, это была эрозия кожи, истонченная, похожая на папирус, сухая и розовая. Некоторые, на спине, все еще кровоточили, но на животе почти все подсохло. — Как он так… — сглотнув, выдавил Мерлин. — Неудачно повернулся ночью, — ехидно сказали сверху. Артур проснулся и с усталым любопытством смотрел на него. — Постарайся не шевелиться, — предупредил Гаюс. — Вы оба. Он начал обрабатывать его ужасающие раны, осторожно касаясь смоченной в растворе тряпкой и прокалывая пузыри, откачивая жидкость. Артур закрыл глаза и тяжело дышал сквозь зубы, и Мерлин закусил губу, видя, как тот страдает. Гаюс обработал и нижнюю часть тела, пока Артур шипел Мерлину отвернуться. Он стоял к нему спиной, закрыв для верности глаза, а под веками плясали красные, артуровские, пятна. — Дай таблетки. — Тебе нельзя принимать их так часто, это может сказаться на… — Все равно, Гаюс, — раздраженно отозвался Артур. — Так я могу хотя бы говорить. Мерлин шокировано развернулся. Да что такое с этим парнем? Гаюс вышел, многозначительно посмотрев на Мерлина. Это был намек выметаться? В любом случае, он не собирался ему следовать. Мерлин плюхнулся на стул, уставившись на Артура. Тот облизнул губы и вздохнул, устало посмотрев на него. — Это заболевание кожи. Любое неосторожное или сильное нажатие, трение вызывает вот этот кошмар. Моя чертова кожа настолько хрупкая, что я не могу повернуться на кровати, не ободрав всю спину, — эти слова давались ему тяжело, голос был болезненно красный. — Выскакивают пузыри, их необходимо прокалывать. Та же ненормальная дрянь и внутри меня. Мерлину нестерпимо захотелось обнять Артура. Но это будет так же нестерпимым и для мальчика, чья кожа была такой же хрупкой, как… — Это болезнь бабочки, — будто читая мысли, добавил Артур. — Я восхищен, что ты не упал в обморок, увидев меня…целиком. Все мои друзья не выдержали. Мерлин отметил, что Артур назвал друзей в прошедшем времени, но промолчал. — Прости, что хотел пожать тебе руку, — искренне и неловко произнес он. Ему было чертовски жаль и в глубине маячила смутная обида, ведь Артур был потрясающе красивым и… нестерпимо беззащитным. — На самом деле, мне тоже хочется пожать тебе руку, — вдруг произнес Артур, и Мерлин от удивления вскинул глаза на него. — Мне понравилось, как ты играл. — Я могу приходить хоть каждый день, пока тебе не надоест, — неожиданно даже для самого себя сказал Мерлин. Неужели он собрался приходить к этому мальчику? Ведь у него есть друзья, и мама, и занятия музыкой, но… у Артура нет. И впрочем, репетировать он может и у него. — Правда? — прошептал Артур, неверяще глядя на него. Он подался вперед и тут же сморщился от боли. — Ты сделаешь это для меня? В красноте его голоса вспыхнула золотыми красками благодарность и признательность. — Конечно, — важно кивнул Мерлин и почувствовал, как его наполняет тепло правильности поступка. — И это не потому, что тебе меня жалко? — вдруг спросил Артур. Его яркие голубые глаза померкли. — Я… — Мерлин замялся. Ему действительно было чертовски жаль мальчика, который не может даже обнять родных. — Возможно, я хочу убедиться, что ты не такой засранец, каким кажешься. Артур было засмеялся, но смех перешел в надрывный кашель, и он замолчал. На его глазах выступили слезы от боли, и мальчик спешно отвернулся, не показывая Мерлину лицо. Мерлин дернулся к нему, но опомнился, сгорбился. Неужели он никогда… Никогда, оборвал он себя. — Увидимся завтра, — прошептал он, но Артур так и не посмотрел на него. *** Когда Мерлин пришел, Артур еще спал. На его щеке кровоточила ссадина, тонкие пальцы, перемотанные бинтами, лежали поверх покрывала. Всего лишь протянуть руку — Артур даже не почувствовал бы касания. Мерлин мотнул головой и решительно отошел к фортепиано. И снова — тонкие, дымчато-серые звуки переходили в нежный розовый, тихо, стараясь, то ли осторожно разбудить Артура, то ли наоборот. Моцарт под его пальцами переливался фиолетово-лазурным, сиял желтым в утренних лучах солнца, подсвечивающих волосы Артура. Мерлин старался не отвлекаться, чтобы не пользоваться моментом и не разглядывать спящего, но краем глаза все равно отмечал малейшее движение грудной клетки. Альбинони. Темный, прозрачно-зеленый, как толстое стекло винной бутылки. Осторожный, резкий, пробуждающий. Тонко коснувшийся сомкнутых век Артура, заставив их затрепетать. Низкие звуки и игриво-оранжевые переходы. Мерлин играл, чувствуя, как на губах расползается довольная улыбка. Вальс до минор Шопена, воздушный и изысканный, с бегущими желтыми огоньками переливами, рассыпающийся звонкой голубой капелью. Лицо Артура расцвело, на губах появилась тень улыбки. Все-таки, он мог коснуться Артура. Не руками, но музыкой. — Ты давно играешь? — тихо спросил Артур, когда последние звуки фортепиано растворились в воздухе. — Ты удивительно сладко спишь под Моцарта, — усмехнулся Мерлин. *** Мерлин и сам не заметил, когда начал сбегать к Артуру в любое свободное время. После занятий он садился на лимонно-желтый велосипед с немного погнутой рамой и катил к своему новому другу, весело насвистывая. У Артура всегда была еда для него, неизменно полезная и жутко калорийная, но Мерлин вполне успевал тратить энергию. Иногда мама готовила домашнюю пиццу, но Артур всегда отказывался, даже если он обрезал сухие корочки. Он не только играл на фортепиано. Иногда Мерлин читал вслух, а Артур редко вставлял свои ремарки, или они разговаривали часами напролет. Они — это явное преувеличение. Говорил только Мерлин, Артур же, глотая обезболивающие таблетки, улыбался и не прерывал его даже тогда, когда Мерлин нес сплошную чушь. Он рассказал ему о цветах и звуках, как меняется мир, стоит ему сесть за фортепиано. Какие фонтаны и брызги цветов он видит, когда слышит окружающий мир. Каким теплым золотом говорила его мать, каким светло-фиолетовым смеется над ним Уилл. Он ждал, когда Артур спросит его про свой цвет, описывая серебряный цвет Гаюса и зеленые колокольчики смешливого голоса Елены. — Каким цветом ты видишь себя? — наконец спросил Артур. Мерлин опешил. Еще никогда никто не спрашивал про него самого, и он не задумывался, в какие цвета окрашен собственный голос. — Я вижу определенные интонации, — попытался увильнуть он. — Грусть звучит синим, я думаю, иногда я тоже… Артур смотрел на него серьезно и прямо, и Мерлин осекся, потупившись. — Я никогда не видел, — признался он. — Наверное, потому что я не слышу себя. А иногда я вижу цвета, когда касаюсь кого-нибудь. Мерлин с затаенной робкой надеждой посмотрел на Артура. Иногда он помогал Гаюсу менять повязки, временами кормил Артура почти с ложки, дуя на теплую кашу, чтобы не обжечь пищевод, но еще ни разу он не дотронулся до него. Артур протянул руку. Мерлин неуверенно смотрел на друга, не смея поверить. Тот сам предлагал! Доверял ему, зная, что Мерлин не сможет причинить ему боль. Он медленно потянулся к нему, чувствуя, как дрожат собственные пальцы от волнения. — Я вижу только иногда, — пробормотал Мерлин. А потом коснулся. Кожа Артура была теплой, а бинты тонкими и шершавыми. Но комната вспыхнула ярким, красным, как флаги башен, белым, как камни стен замка. Мерлин не знал, все это только у него в голове или мир в самом деле окрасился алым, победно-золотым и белым. Прикосновение почти не чувствовалось, только легкое тепло артуровой ладони; Мерлин невесомо поглаживал тыльную сторону запястья, разглядывая линии на коже, бинты, на которых кое-где выступила кровь. Подняв голову, он обнаружил, что Артур улыбается, глядя на него. — Тебе больно? Артур качнул головой и слабо сжал мизинец Мерлина. От радости долгожданного прикосновения глазам вдруг стало жарко, а лицо Артура начало расплываться. — Ты как девчонка, Мерлин, — хмыкнул Артур, пока Мерлин, шмыгнув носом, вытирал глаза. Но тот не мог не уловить радостные и теплые нотки красно-оранжевого голоса. *** Когда Гаюс — и самое главное, Артур — начали доверять ему настолько, чтобы позволить сменить повязки, Мерлин ликовал, чувствуя, как счастливо оранжево стучит сердце. Его переполняли радость, гордость и самодовольство, мешаясь в одно большое жаркое облако, пульсирующее у него в груди. Он никогда не был более осторожен, чем сейчас, проводя смоченной в растворе тряпицей по плечам Артура, худым выступающим ребрам и окровавленным лопаткам. Но стоило Мерлину коснуться внутренней поверхности бедер, Артур сильно дернулся, наверняка смазывая кожу на пояснице, и прошипел: — Там все в порядке. Щеки Артура почему-то покраснели. — Артур, но Гаюс сказал… — Все. В. Порядке, — процедил Артур и сжал губы. Мерлин обиженно и расстроено нахмурился. — Как скажешь, — буркнул он. Он отстранился, бережно закрепил повязки и порадовался своему самоконтролю, потому что он был зол на Артура за то, что тот не позволил помочь. — Ты поймешь, когда повзрослеешь, — прошептал Артур, его щеки пылали. — Мне почти шестнадцать! — тут же возразил Мерлин и вздохнул: — Хочешь, сыграю тебе? Что ты хочешь? Артур слабо улыбнулся. — Что-нибудь желтое и красное. Мерлин почувствовал, как невольно улыбается. Сердце на секунду сжалось от предвкушения. Возможно, если он… то Артур… Он вдохнул, не смея оглянуться на терпеливо ждущего Артура. Мелодия, которую он собирался сыграть, была написана специально для него. Когда Мерлин не мог уснуть, вспоминая теплые ладони Артура, и вскочил с постели, босиком, в одной пижаме. Луна светила в окно, он сел за огромный черный, в темноте ночи, инструмент и поджал вечно мерзнущие ноги. Музыка тихо лилась из-под его пальцев, и это определенно был красный. А потом мама окликнула его, спокойная, прислонившаяся к двери и ласково наблюдающая за ним. Она готовила какао, пока Мерлин рассказывал о чудесном мальчике с кожей, как крылья бабочки. Он закрыл глаза, восстанавливая в памяти сверкающие голубые глаза, тонкие золотые волосы, улыбку, настолько солнечную и яркую, что Мерлину казалось, что в комнате становится действительно светлее. Вот только улыбаться так Артуру было больно, и Мерлин жадно ловил тени и намеки на улыбку, изучая резко очерченный изгиб губ. Он заиграл: медленно, лучисто, светло-медово. Сзади послышался восхищенный выдох. Музыка переливалась, взмывая вверх на тонких, пронзительных, нотах, и падала в пучину багрово-красного, темного, низкого. Багрово-красный, как тот случай, когда он ворвался в комнату Артура, и все внутри оборвалось. Тот хрипел, извиваясь, а над ним стоял Мордред, с усмешкой выкручивая перебинтованные запястья. От отчаянного крика Мерлина тот испуганно отпрыгнул, но Мерлин, коротко размахнувшись, сломал ему нос. Тогда сердце кровью обливалось, когда он медленно обрабатывал пузырящиеся запястья, а Артур горько сообщил, что Мордреду, сыну делового партнера Утера, захотелось познакомиться поближе. От этого объяснения он рванулся обратно, к Мордреду, чтобы познакомить того поближе с рельефной подошвой ботинок, но Артур удержал его, сдирая подушечки пальцев в кровь, и это было в первый раз, когда Артур пострадал по его вине. Мерлину хотелось целовать его пальцы, молчаливо извиняясь, но он знал, что это принесет еще больше дискомфорта. И, возможно, неловкости. В мелодию выливались все его отчаяние от невозможности дотронуться, глухая тоска и бесконечная вина, ведь пальцы заживали особенно долго, так как Артур не мог удержать руки на месте. Артуру нравилось дотрагиваться до самого Мерлина. Тот закрывал глаза, видя перед собой ярко-красный, а пальцы Артура, словно крылья бабочки, невесомо порхали по его векам, скользили по скуле, почему-то не касались губ, мягко нажимали на кончик носа — и слышался тихий смешок, — дотрагивались до лба, убирая вьющиеся пряди, очерчивали ушную раковину. Один раз Артур тронул его кадык, задев ключицу, но тут же боязливо отдернул руку, а Мерлин непонимающе открыл глаза. Артур выглядел смущенным, а Мерлин не мог унять бушующий пожар в груди. Клавиши издавали звуки раненого зверя, и Мерлин заставил себя переключиться на более светлое, исправляя бордово-коричневый на красный, пронизанный лучами солнца. Хотя он понятия не имел, похож ли был цвет перед его глазами на пронизанный лучами солнца красный, но его сердце твердило, что именно так и было. — Я бы похлопал, если б мог, Мерлин, — выдохнул Артур, когда ноты стихли. — Это самое прекрасное, что я когда-либо слышал. Мерлин пораженно замер, не в силах развернуться и посмотреть Артуру в лицо. Тот никогда не был таким искренним, и от этого щипало глаза. — Ты должен поступить в музыкальное училище, — продолжил Артур, немного повышая голос. От радости или гордости, Мерлин не разобрал. — Тебя ждет сцена! — Артур, — прервал его Мерлин, печально улыбнувшись. Его сердце успокаивалось, но пальцы все еще дрожали от усталости и волнения. — Это было только для тебя. Для тебя — хоть тысячу раз подряд. *** — Ты же понимаешь, что собираешься жутко сглупить, если пойдешь в математический класс? — спросил Артур, разглядывая кончики пальцев без ногтей. Мерлин, поджав ноги так, чтобы не задеть друга, сидел на его кровати с домашним заданием. — Мне пора думать о своем будущем, — мягко ответил Мерлин. — Скоро я закончу школу и смогу поступить здесь… — Глупости, — прервал его Артур неожиданно громко. — Я уверен, ты на отлично сдашь экзамены ABRSM*, может, вступишь в юношеский оркестр. А как же Менухинская школа? Это такие перспективы! Мерлин улыбался, глядя, как Артур строит планы. Он выглядел таким воодушевленным, совершенно не понимая, что он, Мерлин, не собирается покидать Артура даже ради снобской школы в Суррей. Голос мальчика перешел из ярко-красного в тусклый, коричневый, и Артур замолк, невольно поглаживая горло. — Ты не должен делать это для меня, — совершенно тихо добавил Артур и нахмурился. — Жертвовать мечтой для какого-то инвалида… Все внутри взбунтовалось от злости. — Ты не инвалид! — закричал Мерлин. — А это не моя мечта! Я играл только потому, что меня попросил Гаюс! Голова Артура безвольно опустилась. Сердце в ужасе сжалось. Ну почему он все время все портит! — Вот оно как, — пробормотал Артур. Его пальцы с силой впились в ладони, и Мерлин было дернулся к нему, но тот резко отодвинулся, наверняка сдирая кожу на спине. — Я вовсе не то хотел сказать, — Мерлин отчаянно заломил руки, — то есть, сначала, так оно и было, ведь Гаюс попросил меня сыграть тебе, но потом, ты же такой необыкновенный, и тебе нравится, как я играю! Я имею в виду, по-настоящему нравится, не как моей маме, которая просит меня сыграть всем бабушкам на Рождество, чтобы только похвастаться, что я могу отличить ля минор от соль мажора! Хотя, возможно, это только потому, что ты не слышал, как играют профессиональные музыканты, но именно поэтому мне нравится исполнять разные сонаты для тебя. Ты не станешь поправлять меня или… — Мерлин, тшш, все хорошо, — зашептал Артур, выглядевший слегка шокированно. Он придвинулся ближе, обнимая пальцами запястье Мерлина. Тот икнул и уставился на друга. В глазах Артура не было обиды, он не сердился на него! Наоборот, его глаза мягко светились, и он смотрел на него с такой теплотой — и нежностью? Нет, вряд ли — и улыбался той самой, до боли яркой улыбкой, которую позволял себе только в особых случаях. — Ты еще ни разу не говорил так быстро, — сообщил Артур и вдруг осторожно переплел их пальцы. — Я просто хочу, чтобы ты знал, — Мерлин сглотнул и решительно выпалил: — Мне нравится играть только для тебя! Артур кивнул и сжал пальцы. Он все еще улыбался, но быстро-быстро моргал и сжимал веки, будто едва сдерживал слезы. Мерлин мягко высвободил руку, чувствуя, как внутри наполняется теплом. Красный, как знамена башен, исчез. — А теперь принеси мне мои таблетки! — Артур, будто поняв, что Мерлин снова растрогался, вернулся к своему излюбленному поведению задницы. — Может, тебе еще их растолочь? — проворчал Мерлин, но послушно полез через его длинные ноги, которые тот даже не соизволил подвинуть. *ABRSM (The Associated Board of the Royal Schools of Music) — сертифицирующий орган о наличии музыкального навыка и соответствующего образования. Состоит из нескольких уровней. *** Глаза Артура сияли настолько ярко, что Мерлин мог обойтись даже без теплоты красного его голоса. — Мерлин… — Ну же! Задувай свечи, — поторопил его Мерлин, плюхнувшись рядом на плед. Он наклонился так близко, что мог рассмотреть каждую светлую крапинку в радужке Артура и россыпь веснушек на носу. Сегодня был его день рождения, и Мерлин твердо вознамерился сделать все правильно. В тот раз, год назад, Мерлин застал Артура в праздничном колпаке и с кислой миной, потягивающим ярко-малиновую бурду из высокого стаканчика. Честно говоря, тогда он здорово смутился, потому что Артур не предупредил его, и собрался было сбежать за подарком. Но Артур только прикоснулся к пледу, призывая сесть, и вдруг улегся на его колени, впихнув в руки стаканчик с, как оказалось, арбузной мякотью. — Имею же я право хоть раз сделать это, — пробормотал Артур и закрыл глаза, пока Мерлин боялся шевельнуться. Но в этот раз — семнадцатый день рождения Артура — он в обход охраны Утера протащил огромный торт, набрал кучу дисков и книг, которые могли понравиться Артуру (и на которые ушли все его карманные деньги, лишь бы этот осел не скучал). — Ты купил мне торт? — уточнил Артур, с нетерпеливой жадностью глядя на кремовые розочки и горящие свечки. — Артур, я испек тебе торт, — закатил глаза Мерлин и заерзал. — Задувай скорее, иначе потечет воск на мой великолепный торт, и тогда я вручу тебе твою любимую арбузную муть! Артур с ужасом посмотрел на него и набрал в легкие побольше воздуха. «Я хочу, чтобы Артур не страдал», — пронеслось в голове Мерлина. А потом он задергал головой с досадой; это день рождения Артура, это он должен загадывать. — Ты же загадал больше не болеть? — тут же спросил Мерлин, стоило свечам погаснуть. Теперь уже Артур закатил глаза. — Ты же знаешь, что это неизлечимо. Подай таблетки. Итак, — он хитро улыбнулся, и Мерлин почувствовал, как краснеет. Артур улыбался так всегда, когда готовился сказать какую-нибудь гадость. — Ты испек мне торт? — Ну не то, чтобы тебе, — протянул Мерлин, а потом сам понял, как глупо это звучит. — Не мог же я притащить из магазина с непонятным составом! Будто это не мне Гаюс вдалбливал, что тебе можно есть, а что нет! — С чего бы Гаюс рассказывал, как меня кормить? — нахмурился Артур, но уголки губ его дергались в улыбке. Он проглотил две таблетки и уставился на Мерлина. — Чтобы я по дурости тебя не угробил, — пробормотал Мерлин и почесал подбородок. — Внутри настолько размягченный бисквит, взбитые сливки, шоколадный мусс, что я даже не знаю, как он не разваливается! — О, твои слова действительно разжигают аппетит, — хмыкнул Артур, выглядя впечатленным. — А где нож? — Нож? — замялся Мерлин. — Думаю, с ножом охрана меня точно бы не пропустила. Но у меня есть для тебя ложка! — И ты взял ложку для себя? — продолжил Артур, вгоняя Мерлина в краску. Он действительно не думал, что… — Эм, — Мерлин почесал затылок и улыбнулся, надеясь, что Артуру этого будет достаточно. Но нет — он закатил глаза и больно щелкнул ложкой по носу. Мерлин аж подпрыгнул: — Ты задница! — И тем не менее, нам придется есть одной ложкой твой великолепный торт, — слабо улыбнулся Артур. Внутренности Мерлина как огнем опалило. Широко раскрытыми глазами он проследил, как первая ложка, полная белого крема, исчезает во рту друга, и как тот жмурится от удовольствия. Артур облизнулся и протянул ложку Мерлину. — Окажи мне честь, — в красных всполохах голоса проскользнули зеленые хитринки. Мерлин, не задумываясь, как выглядеть таким же аристократично аккуратным, вонзил ложку чуть ли не в середину торта и тут же набил рот шоколадом и сливками. И замечая, что Артур пялится на него, практически не моргая. На задворках памяти пронеслись все штампованные романтичные моменты, когда парень вытирает пятнышко с губ девушки. Вот сейчас Артур откроет рот и нежно скажет… — Ну ты и свинья, Мерлин, — восхищенно выдохнул Артур. — Отдавай мою ложку! Мерлин аж икнул от неожиданности и досады. После вероломства Мерлина в одну из кремовых роз, дело пошло быстрее. — Поистине, самый мягкий торт на свете, — заключил Мерлин, сыто откидываясь на спинку кровати. — Ты не доел, — заныл Артур, глядя на неполную ложку в руках. — Я не хочу облизывать твое! — Ты шутишь, что ли? — Мерлин лениво взглянул на него. — Мы почти целый торт съели одной ложкой, а теперь ты возмущаешься? — Твоя очередь, — упрямо сказал Артур и навис над ним, протягивая ложку к его губам. — Давай, Мерлин, оближи. Его глаза потемнели отчего-то, а голос звучал низко, хрипло, бордово. И смотрел Артур как-то по-другому, странно. Мерлин протянул руку, обхватывая перебинтованное запястье и поднося поближе, и нагнулся, обводя кончиком языка острый край, и скользнул вниз, по железной чашечке, слизывая шоколадный мусс, обхватывая ложку перепачканными губами. Артур сглотнул, и рука его в пальцах Мерлина дрогнула. Внутри красным огнем горело от пристального взгляда, а пах наливался тяжестью. В ушах звучали барабаны пульса. — Ты доволен? — спросил он, отстранившись и собирая языком остатки крема в уголках губ. Артур моргнул и перевел взгляд с губ Мерлина на его глаза. С неким довольством Мерлин рассматривал подернутый сизой дымкой взгляд, краем сознания замечая, что так друзья себя не ведут. А потом Артур опустил голову, глядя вниз, и вдруг с силой провел по щеке, намеренно причиняя себе боль. Мерлин вскрикнул. Мутное, бордово-порочное оцепенение спало. Он бросился к аптечке, ища бинты и мазь. *** — Это будет лучшее путешествие в твоей жизни! — возбужденно говорил Мерлин, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения. — Пора облачиться в доспехи из бинтов! Гаюс дал добро прогуляться в саду. По всем вопросам Мерлин советовался и спрашивал разрешения исключительно у врача, так как Утер, отец Артура, старался даже не заглядывать в комнату сына. То ли ему было неловко видеть больного подростка, то ли он работал по ночам и не мог уделить ему время, но Мерлина это невероятно злило. Он раздосадовано кусал губы, слыша серый трусливый шорох шагов по коридору и вспоминал собственного отца, а Артур, огорченно уставившись в стену, за которой проходил Утер, постукивал пальцами по коленкам и глотал обезболивающие. Артур выглядел невероятно бледным и болезненно измученным в широкой красной толстовке и обмотанным столькими слоями бинтов под одеждой, что напоминал мумию. Но оказался выше Мерлина, и невероятно этим гордился. На виске алело громадное пятно, заставляя мальчика морщиться. Мерлин знал, что это всего лишь укус комара и глупость Артура. — Конечно, я знаю, что ты был в Германии, — продолжил Мерлин дрожащим от волнения голосом. — Но думаю, тебе понравится. — Мерлин, в Германии я видел только белые стены и кучку врачей, — тихо усмехнулся Артур, осторожно шагая. Мерлин постарался обмотать его ноги стольким количеством бинтов, сколько смог найти, и Артур еле втиснул ступни в ботинки. Теперь он внимательно смотрел на асфальтированную дорожку, ища камни и убирая их с пути. Сказка о принцессе на горошине вдруг стала реальностью — Артур, конечно, и сам обойдет все препятствия, но Мерлину нравилось пинать по камешкам, отправляя их в далекий полет. Артур рядом вздыхал и сообщил, что когда-то хотел стать футболистом. Их увидела смуглая девушка, работающая у мистера Пендрагона в саду, и выпрямилась, широко улыбнувшись. — Рада видеть, что вам лучше, Артур, — тепло сказала она, заправляя вьющуюся прядь за ухо перемазанными землей пальцами. Ее голос звучал бело-зеленым. Белым как приветливая вежливость и зеленым как трава, в которой она копошилась. — Это Гвен, — шепотом сказал Артур на ухо Мерлину и помахал ей рукой. — Она хорошая. Иногда приносит мне цветы. Мерлину неожиданно захотелось тоже приносить Артуру цветы, чтобы посмотреть, как наполняется солнцем его голос и как сияют глаза. Артур осторожно тронул его за руку, тревожно глядя ему в глаза. Сознание, будто мыльным пузырем, окутали тепло-бордовый и золотой. Они отошли за дом, на поляну, усыпанную кляксами-одуванчиками. Мерлин примостился в тени, в корнях толстого дерева, наблюдая, как Артур осторожно, но все же скачет среди желтых цветов, выглядя абсолютно невероятно счастливым. Он то и дело нагибался, срывая цветы, и Мерлин тревожно прикусывал губу, опасаясь, как бы он не порезался травой, и сравнивая себя с курицей-наседкой. В конце концов, Артур, набегавшись и запыхавшись, уселся рядом с ним, плюхнув на колени букет одуванчиков. Он смотрел на него так прямо и ласково, что у Мерлина загорелись щеки. Артур ухмыльнулся, и Мерлин почувствовал, как румянец переползает на уши и шею. — Ты покраснел, — самодовольно сказал Артур. — Я не покраснел, — открестился Мерлин, перебирая пальцами мясистые стебельки и краснея еще гуще. Артур вдруг тихо усмехнулся и потянулся к нему, заставляя сердце пропустить удар. Но тонкая перебинтованная рука скользнула вниз, задев бедро ладонью, и стащила половину букета, растрепав остатки. Мерлин возмущенно замычал. А артуровы пальцы проворно переплетали стебельки, загибая яркие душистые бутоны набок, складывали толстые сочные стебли в плотное кольцо. От усердия подросток даже высунул язык, но — о чудо, комар научил его думать — не прикусывал кончик, как это обычно делал Мерлин, играя на фортепиано. — Это корона, — сияя, оповестил Артур, засунув последний цветок и закрепив венок. — Для тебя, чудила необразованная. Мерлин было хотел возмутиться, но Артур медленно и торжественно водрузил венок ему на голову, а потом скользнул пальцами вниз, по не расчесанным вихрам, и неожиданно погладил ушную раковину. И тут же покраснел как маков цвет. Мерлин расплылся в улыбке и осторожно накрыл пальцы Артура, которые неосознанно поглаживали мочки. Артур неуверенно улыбнулся ему в ответ, и у Мерлина перехватило дыхание. Подросток выглядел смущенным и отчего-то решительным. А потом Артур наклонился и коснулся губ Мерлина своими мягко и невесомо. Глаза сами собой закрылись, и он потянулся навстречу Артуру, едва удерживая себя, чтобы не усилить напор и не навредить. Под веками плясали алые пятна наконец-то выраженной любви, переходили в бордово-золотые вихри страсти и нежности, а потом распадались на пылающие огоньки, которые затихали, превращаясь в белые чистые искры наслаждения. Губы Артура, теплые и сухие, прижимались к его губам, а пальцы поглаживали выдающиеся уши, из-за которых Мерлин всегда переживал. Он распахнул глаза, задыхаясь от восторга и оттого, что Артур еще не отодвинулся, глядя, как трепещут белесые ресницы, а между бровей разглаживается тонкая морщинка. Канареечно-желтая одуванчиковая корона сползла ему на глаза, и Артур отстранился, захихикав. Но этот смех вызвал у Мерлина тревогу; Артуру явно не было больно. Сколько таблеток он проглотил перед прогулкой? Артур пах как обычно терпкой мазью и медицинскими бинтами, но теперь еще и солнцем, пыльцой и немного потом. Почти как обычный мальчишка, точнее молодой человек, чья взрослая жизнь только начинается. Только вот Артур обычным не был и повзрослел уже давно. *** Лицо Артура — непроницаемая маска, а глаза пасмурные, и Мерлин, теряясь, замер на входе в комнату, бесконечно вспоминая, что успел натворить и анализируя последнюю неделю. Когда Артур заснул под одну из симфоний Моцарта, а Мерлин еще долго сидел рядом, перебирая тонкие, ломкие, но такие чудесно мягкие волосы. А потом Артур всхрапнул во сне, и Мерлин не смог удержаться от тихого смеха. Или когда он срезал наполненные кровью болезненные пузыри на стопах Артура после той прогулки и втирал резко пахнущую мазь и крема, а потом заматывал бинтами, пока Артур таращился на него огромными влажными глазами и шипел, что ему не больно, а Мерлин медленный идиот. У Мерлина щипало глаза от жалости и чужой боли отвратительных ран на таком беспомощном теле, но он упорно поджимал губы, протягивал обезболивающее и отказывался позвать Гаюса. А может, все дело было в том, что когда Мерлин покрывал легкими поцелуями лицо Артура, а его пальцы скользили по плечам, не отталкивая, но и не притягивая ближе, и путались в его волосах? А потом Артур случайно задел его бедро и не мог не почувствовать его возбуждение? Когда Мерлин играл, серо-фиолетово, медленно, нежно, Артур соскользнул с постели и начал танцевать, завороженно и плавно двигаясь. Его глаза были закрыты, а лицо казалось светлым и одухотворенным, движениями он напоминал лунатика, но Артур танцевал. И улыбался. Такой высокий, израненный и бледный. Мерлин замер, во все глаза глядя на него, а потом Артур протянул ему руку, приглашая присоединиться. И в тишине, в полумраке комнаты, они медленно танцевали вальс, который Мерлин пропустил на выпускном, сбежав к Артуру. Перебинтованные ладони скользили по пояснице Мерлина, отдаваясь мурашками вдоль позвоночника, а глаза оставались закрытыми. Или вчера, когда Мерлин уже уходил, заваленный пирожными и шоколадом, — как обычно нагружал его Артур — он столкнулся в дверях с Утером, который полоснув его ледяным взглядом, прошел к сыну. Перед тем, как дверь закрылась, Мерлин успел увидеть, как опустились плечи Артура. — Я не хочу, чтобы ты больше приходил, — заявил Артур, и бог знает сколько ему пришлось выпить таблеток, чтобы его голос звучал так громко и твердо. Гаюс как-то говорил ему, что и в каких дозировках может принимать Артур, но Мерлин решил, что тот взрослый человек и сам должен это знать. Его голос — твердый уверенный красный как красные знамена. Ни капли теплоты золотого. — Какого черта? — выдавил Мерлин, краем сознания отмечая каким жалким синим звучит он сам. — Почему? Из-за отца? Что он наговорил тебе, Артур? Артур сглотнул, сжимая пальцы на одеяле. — Он открыл мне глаза, — буркнул он, отворачиваясь. — Мы должны прекратить видеться до того, как ты привыкнешь ко мне. Он уже давно привык к нему! Что за ослиная глупость опять в нем проснулась? Мерлин хмуро взирал на него, ожидая очередной порции лживо-красного. Он уже выучил все интонации Артура, когда тот пытался увильнуть от ответа, сколько он принял аспирина, или когда утверждал, что вовсе не боится темноты. Тогда его теплый красный голос рассеивался туманом, серел, как и противился Артур собственной лжи. — Что за бред? — спросил он, когда молчание затянулось. Артур вздохнул и скривил губы. — Отец видел нас, — сказал он, и его голос тусклой ржавчиной будто проехался по нервам Мерлина, — но дело даже не в этом. Вся его краснота померкла, будто под стальным клинком безысходности и тоски. — А в чем тогда? — рявкнул Мерлин, чувствуя, что начинает закипать. Он понятия не имел, какого черта творится в голове этого придурка, и это напрягало. Что ему взбрело? Если все дело в Утере, то, черт возьми, он сам объяснит этому напыщенному снобу… — Мерлин, — прервал его мысли Артур, взглянув на него. — Я не смогу дать того, что тебе нужно. — Что? — это совершенно выбило его из колеи. — О чем ты? — О нас, — Артур снова потянулся к таблеткам, и Мерлин тревожно проследил за его движением. — Я не смогу дать тебе больше, понимаешь? — Я и не прошу большего, — ошеломленно пробормотал Мерлин, безуспешно пытаясь взять себя в руки и понять, о чем тот говорит. — Это пока, — отмахнулся Артур. — Поверь, ты достоин нормального человека, который не ноет из-за каждой царапины, а не инвалида, о котором нужно заботиться всю жизнь! Артур закашлялся и зажал рот рукой, чтобы Мерлин не слышал чудовищных хрипов, наверняка, не дающих дышать. — Тебе плохо? — испуганно спросил Мерлин, дернувшись к нему, но был остановлен яростным взглядом. — Мне не нужен нормальный человек и никогда не потребуется большее. — Мерлин, — Артур посмотрел насмешливо, с затаенной лаской. — Ты понятия не имеешь, о чем я говорю. Эмрис покраснел. — Где твои друзья, Мерлин? Он покраснел еще гуще, и в душе всколыхнулось раздражение. Как Артур смел спрашивать о таком? Будто не знал, что у него не осталось никого, кроме Артура? Когда Мерлин начал проводить все свободное время с Артуром, совершенно позабыв про Уилла и Фрею, в конце концов, они начали встречаться и были счастливы и без него. — Когда ты в последний раз катался на коньках? — продолжал Артур, прекрасно зная, как Мерлин любил это делать в канун Рождества. К его красному примешался грязно-серый. Руки Мерлина сжались в кулаки от злости. Всю зиму он провел, читая ему вслух Жюль Верна и Мопассана. Он-то думал, что Артур наслаждается его обществом… — Ты торчишь здесь целыми днями, — добавил Артур, и Мерлин не выдержал. — Знаешь, что? К черту! Если тебе так хочется сидеть и жалеть себя — вперед! Возможно, мне действительно стоит сделать то, что ты так хочешь! — выпалил он, чувствуя, как пылают щеки. Лицо Артура, наоборот, напоминало восковую маску. Сжатые искривленные губы выражали лишь презрение. Мерлин выскочил из комнаты, с силой хлопнув дверью. Он весь дрожал от гневного напряжения, но через обиду и раздражение предательским червяком пробивалась мысль: «Почему Артур оттолкнул меня?». *** Мерлин пнул камешек со всей силы, представляя вместо него пустую светлую голову. Легче не стало. Он устало опустился на землю под деревом, где Артур сплел для него венок. Где Артур поцеловал его. Где Артур чувствовал себя легко и уверенно, твердо ступая по траве, и ни одной гримасы страдания не проскальзывало по его лицу. Эта маленькая деталь грызла Мерлина, подталкивала к какой-то важной мысли. Она крутилась в голове, подзуживая думать, но он никак не мог сообразить. Что с Артуром было не так? Что с Артуром было не так все последние дни? «Уверенность», прошило Мерлина. Решимость. Яркие улыбки, от которых сердце сладко екало. Прикосновения забинтованных пальцев. Артур принимал слишком много таблеток. Вспомнилась раздраженная фраза «дай их мне, чтобы я мог говорить нормально». Мерлин закрыл лицо руками, сгорбившись. Что же Артур натворил с собой? Постепенно вспоминались тихие слова и редкие ремарки Артура, когда они только начинали общаться. Но потом… потом голос окреп, налился цветом, Артур все чаще и чаще отвечал ему, дразнил, смеялся. Смеялся таким прекрасным красным переливчатым смехом, что у Мерлина все вылетало из головы, и он ни на что не обращал внимания. На то, что Артур практически ничего не ел, отмахиваясь даже от бульонов. Что он больше не просыпался под музыку Мерлина. Что его движения вялые, а сам он не мог вспомнить, о чем они говорили совсем недавно. Он вскочил, пытаясь сообразить, куда бежать и что делать. Необходимо позвать Гаюса. Или вызвать скорую? Каким же он был идиотом! Мерлин прикусил губу, оглядываясь. Гвен нигде не было. И ведь это он во всем виноват… если бы он не провоцировал на разговор… Артур просто пустоголовый идиот! Как он мог так пренебрежительно относиться к своему организму, заглушая боль анальгетиками? Мерлин рванул обратно. В дверях он столкнулся с Гвен, что-то мурлыкавшей себе по нос. — Гвен! — заорал он, отчего девушка вздрогнула. — Найди Гаюса! Гвеневра молча метнулась вглубь коридора. Артур лежал на постели, без сознания, свернувшись клубком; рука безжизненно свисала с края. Мерлин, вскрикнув, упал перед кроватью на колени и схватил за запястье, пытаясь обнаружить пульс. Слабое дуновение красного — у Мерлина сжалось сердце. Артур дышал. Дверь распахнулась, Мерлина грубо оттеснили в сторону. Гаюс бережно перекатил Артура на спину, приподнял веки, выругался. А дальше началась суматоха: в комнату ворвался мистер Пендрагон, крича угрожающе коричнево по телефону, Гвен металась в коридоре, красно-сине запели мигалки снаружи. Комнату заполнила бригада врачей. Над Артуром склонился высокий мужчина с убранными в хвостик волосами и стремительно развернулся к Гаюсу. — Передозировка? — отрывисто спросил он. Гаюс кивнул. Его глаза были влажными, но взгляд, брошенный на Мерлина не обещал ничего хорошего. Врач одной рукой обхватил грудь Артура, а вторую поместил под колени, одним движением поднимая его и перекладывая на пол. — Как ты умудрился, дружок? — ласково спросил врач, внимательно оглядывая бессознательного подростка. Но его руки откручивали крышечку маленького тюбика. Выдавив на пальцы немного беловатой мази, он быстро нанес ее на губы Артура, а потом быстро мазнув и по своим. — Ланс, массаж сердца, — резко сказал он и, вдохнув воздуха, припал к бескровным губам, зажав его нос. — Но его кожа… — попробовал возразить другой санитар, но осекся под взглядом темных глаз врача. — Он дышит! — вдруг закричал Мерлин, неожиданно даже для себя. — Не надо! Врач тут же отодвинулся. Артур дернулся, открыл глаза, захрипел, поворачиваясь набок. Его плечи сотрясались, пока его рвало на пол. — Гавейн! — вскрикнул Гаюс, и врач, делавший искусственное дыхание, придержал Артура за плечи. У того текли слезы от боли. Мерлин сжал кулаки так, что ногти болезненно впились в кожу; хотелось рвануться к другу и как-нибудь облегчить его страдания. Артур скреб себя по горлу. — Забираем его. Срочно, — скомандовал Гавейн. Медики быстро и умело подхватили Артура, перекладывая на носилки. Гвен запричитала. Утер резко что-то говорил, но из-за шума Мерлин разбирал лишь темноту коричневого с черными вкраплениями гнева. — Если с моим мальчиком… — пробормотал мистер Пендрагон и закрыл лицо руками. Гаюс дотронулся до локтя Утера, молчаливо подбадривая. А потом гневно взглянул на Мерлина, но тот не почувствовал и толики страха. За себя. Комната опустела. Артура унесли, Утер вышел следом. Мерлин было рванул за ними, но был остановлен покашливанием. — Что произошло, Мерлин? — строго спросил Гаюс. — Мы поссорились, — промямлил Эмрис, больше всего на свете мечтая вскочить на велосипед и поехать в больницу. — Как долго он принимает мидазолам? — Гаюс нагнулся, вытряхивая пустые баночки из-под таблеток. — И как часто, Мерлин? Его серебряный голос звучал твердо, отдавая сталью, и Мерлин поежился и поджал губы. — Ты хоть понимаешь, почему он это делал? Горечь и сожаление затопило его, тяжелой, прогорклой виной наполняя горло. Мерлин сглотнул комок в горле, и тот липкой субстанцией упал в желудок. Его замутило. Что будет с Артуром? У того наверняка сейчас ужасные раны, и жуткое отравление, и пузыри в горле. Что, если он не может дышать? Что, если он не выживет? — Мне нужно к нему, — пробормотал Мерлин. Голос Гаюса настиг его у двери: — Он делал это, чтобы говорить с тобой. Мерлин застыл, так и не коснувшись ручки. — Ты удивительным образом подействовал на него, мой мальчик. Артур не лез на стенку со скуки. Скорее от ожидания, когда ты придешь. Чтобы потом рассказать мне, какой ты чудесный. Артур был замкнутым ребенком — как и все дети с таким заболеванием — но после твоего появления он преобразился. Мне следовало догадаться раньше, что он делает с собой. Нам обоим следовало. Мерлин оглянулся — в глазах лекаря стояли слезы. — Я отвезу тебя, — решительно произнес Гаюс. *** Дни тянулись медленно, как фруктовая жвачка, когда сначала она сладкая и вкусная, а потом превращается в кусок изжеванной резины. Два дня Мерлин метался по больнице, вдохновленный словами Гаюса (Артур считал его чудесным?), вытряхивая мелочь из карманов и кормя автомат с кофе, мечтая высказать все одному болвану, который все никак не хотел приходить в себя. Утер молча созерцал беготню и морщился, но никогда не говорил с Мерлином; он слушал, как Эмрис читает вслух Артуру, бледному, опутанному проводами, книгу про мальчика, бегущего за воздушным змеем. Любимую книгу Артура. — «Для тебя хоть тысячу раз подряд!», — прошептал Мерлин, закрывая книгу и вглядываясь в неподвижные белесые ресницы. Артур едва дышал, его руки были сложены поверх одеяла, и Мерлин иногда осторожно дотрагивался до костяшек, игнорируя пристальный взгляд мужчины. Утер менял воду в цветах, которые принесла Гвен, убирал ласково светлую челку, изо всех сил делая вид, что находится наедине с Артуром. Иногда он молча протягивал Мерлину стаканчик с какао. — Артура оперируют, — сообщил им Гаюс, сочувственно взглянув на Утера. — Ему поставят гастростому* из-за слишком сильного поражения пищевода. Вам обоим необходимо выспаться. Утер покачал головой. Он казался изможденным, с темными кругами под глазами и в мятой рубашке, даже его голос звучал суховато-надтреснуто: — Это все моя вина. Мерлин встрепенулся. — Я хотел, чтобы он понял, — Утер покосился на Мерлина. — Что рано или поздно все это… что он выдумал себе, прекратится… Мерлин гневно взглянул на него, чувствуя застарелое раздражение, но не сердясь всерьез. Ему всегда казалось, что Утер довольно прохладно относился к сыну, никогда не заходя к нему; Мерлин никогда не слышал от него ничего теплого коричневого, сплошной грубый голос, от которого хотелось втянуть голову в плечи и никогда не встречаться с ним взглядом. Он провел с мистером Пендрагоном бок о бок уже три дня, не обменявшись ни словом, и Эмрис невольно начал уважать его. Он думал, что это взаимно, когда Утер обронил: — Тебе все же следует поспать. Артур не очнется еще несколько часов. Это было самое длинное предложение, сказанное Пендрагоном-старшим в адрес Мерлина. Он вскочил на ноги, расплываясь в улыбке, и чуть было не кинулся обниматься. — Несколько часов ничего не изменит! — воскликнул он. — Видимо, я ошибался в тебе, — произнес Утер, впервые внимательно взглянув на него. Мерлин сглотнул, понимая, что Утер решил для себя что-то действительно важное. — Я был неправ, — кивнул Пендрагон своим мыслям. — И приношу свои извинения за то, что сомневался. Он протянул Мерлину руку. Кремовый цвет камней в высоких башнях, золотые стяги, серо-зеленый цвет подземелий в одно мгновение пронеслись в голове Мерлина. Он сжал ладонь Утера. *** — Эй, — Мерлин тепло смотрел на Артура, обласкивая взглядом впалые щеки и, наконец-то, открытые, прозрачные глаза. — Эй, — шевельнулись губы Артура в ответ. — Ты просто придурок! — заявил Мерлин, но голос дрогнул. Под кожей будто миллионы теплых искорок пульсировали, грозясь выплеснуться в неудержимых смех облегчения и радости. Артур улыбался и, протянув руку, медленно переплел их пальцы. — Тебе придется мириться с моим существованием всю жизнь, — тихо произнес Эмрис и прикоснулся губами к острым костяшкам. Прикосновения Артура — красные, все еще красные, как плащи рыцарей из старых романов, как шейный платок, подаренный на день рождения, как губы после вишневого леденца. Лицо Артура светилось нежной насмешливостью. — Спасибо, — прошептал он, обводя кончиками пальцев пылающее румянцем лицо Мерлина. — Для тебя хоть тысячу раз подряд, — Мерлина переполняло счастье. Артур жив. Все будет в порядке. *Гастростома — отверстие, соединяющее желудок с кожей. Выглядит как закрытое крышечкой отверстие в животе, через которое вводится достаточное количество подготовленной пищи и лекарства.