Ошибка

      — Аомине-ччи, я дома…       Аомине цокнул языком и встал из-за стола. В коридоре слышалась возня и возмущённое сопение. Вдруг что-то с грохотом упало на пол. Оставалось надеяться, что не Кисе.       — Ты видел, сколько времени? — Аомине вышел в коридор, привалился к стене и сложил руки на груди. Он бы сейчас порадовался, что на полу всё-таки валялся не Кисе, а всего лишь вешалка, но настроение было немного не то. Кисе неспешно закатал рукав свитера повыше и поднял запястье с часами к глазам.       — Пятнадцать минут третьего, — по слогам произнёс он, чувствуя, что язык слегка заплетается.       Аомине вздохнул и ушёл в спальню. Кисе проводил его взглядом, но не остановил. Когда тот в таком состоянии, лучше к нему не лезть, — это он помнил даже в полупьяном бреду. Тихая ярость всегда страшнее открытого раздражения.       Кисе кое-как стащил с себя обувь и завалился на кухню. На столе стояла чашка с недопитым кофе, в пепельнице валялось множество окурков. Сердце болезненно защемило, в глазах защипало, алкогольный дурман начал рассеиваться. Когда-то это казалось ему прикольным, забавно было ходить по краю и играть с нервами Аомине, заставляя его ревновать. Кисе казалось, что это единственный способ заставить того показать свои чувства. Аомине ведь так мило пытался скрывать своё волнение, хмурился и с дрожью в голосе спрашивал, пытаясь сделать равнодушный вид, с кем он был сегодня ночью!       Кисе заигрался. Он пересёк ту опасную границу, когда уже невозможно было просто наорать друг на друга, покидаться вещами, разбить тарелку об стену, а затем примириться как подобает в спальне и пообещать, что такого более точно не повторится. Нет. Теперь конфликт был вялый, но затяжной. Если его не изничтожать регулярными вспышками ярости, он накапливается и, словно яд, отравляет душу. Такие проблемы в нормальных семьях решают с помощью обоюдных уступок. Но когда их «семья» была нормальной? Кисе чувствовал, что грядёт буря, но почему-то всё равно надеялся, что всё закончится хорошо.       — Эй, Аомине-ччи…       Когда Кисе вошёл в спальню, Аомине даже не дёрнулся. Кисе присел на край кровати и хотел было положить руку ему на плечо, но не решился. Было неприятно представить, что он может сбросить её или даже ударить по ладони. Поэтому Кисе решил не провоцировать его.       — Знаешь, я понял, что нам пора что-то менять.       — Да неужели? — усмехнулся Аомине. Они заводили этот разговор регулярно каждую неделю, и его это начало, мягко говоря, подбешивать.       — Это был последний раз, правда.       — Врёшь.

***

      Кисе с трудом разлепил глаза. Голова нещадно гудела. Настолько, что он в очередной раз пообещал себе прислушаться к советам Аомине и бросить это дело. Хотя, кого он обманывает? Всё равно ведь потом опять наступит ровно на те же грабли.       Аомине рядом не было, но в коридоре горел свет, и это заставляло надеяться на то, что он, по крайней мере, в квартире. Час дня, суббота — не удивительно.       Кисе кое-как заставил себя вылезти из постели и добрёл до кухни. Аомине сидел за ноутбуком чуть сгорбившись и быстро клацал по клавиатуре. Хотя его пальцы слегка дрожали (явно последствия бессонной ночи, проведённой в беспокойстве), но владел он собственными руками всё так же умело, не то что Кисе, который после особо весёлой ночки с десяти раз не мог ввести PIN-код на своём смартфоне.       — Доброе утро, — попытался подать голос он, но вышло немного хрипло. Аомине остановился и поднял на него взгляд.       — Ты издеваешься?       Кисе засопел и отвёл глаза. Но мириться как-то надо было.       — Прости, я опять подвёл тебя.       — Что мне толку от твоего «прости»? Всё равно ведь в следующую пятницу всё закончится так же. Ты мне, блядь, в прошлый раз клялся, что после работы сразу домой! — Аомине повысил голос, но старался держаться и не сорваться на крик. Хотя видно было, как тяжело ему это даётся.       — Меня очень просили пойти… — прошипел Кисе, не поднимая взгляда.       — А я тебя просил НЕ ходить! Почему моё мнение для тебя не важнее?! — он с грохотом отодвинул стул и встал из-за стола. Аомине сжал кулаки до белых костяшек, казалось, он мог бы до крови впиться в ладони даже такими короткими ногтями, как у него.       — А почему должно быть?! — удивлённо вскрикнул Кисе, подходя на шаг ближе. В его янтарных глазах плескалась злоба, наконец нашедшая себе выход. — Я не твоя собственность, я взрослый человек, который способен сам обеспечивать себя, сам заботиться о своём состоянии и сам, чёрт возьми, решать, как он будет распоряжаться своим личным временем!       Кисе то звонко кричал, то голос подводил его, и звук исходил из глотки невнятным хрипом. Больше всего на свете он ненавидел, когда кто-то принимал решения за него. Именно поэтому четыре года назад он порвал все связи с родственниками и уехал из их дома, чтобы разделить свою жизнь с другим мужчиной. Родителям было тяжело пережить такой позор и они, скрываясь от назойливых журналистов, переехали из Канагавы на Хоккайдо.       — А вот тут ты ошибаешься, Кисе! — Аомине вплотную подошёл к нему и схватил за воротник рубашки. — Отношения подразумевают, что я имею право распоряжаться тобой! Ты сам мне его дал!       — Да нихуя! Я на это не подписывался! Я ждал взаимного уважения и обоюдных уступок! — Кисе скусил зубы и зло посмотрел Аомине в глаза.       — И это ты мне что-то говоришь об уступках?! Я всё для тебя делаю, а ты просто не можешь перестать бухать?!       Аомине трясся, содрогаемый злобой. Он был похож на разъярённое животное, которое не успокоится, пока не даст волю своим инстинктам. И он сделал это. Впервые в их жизни. Ударил Кисе в челюсть так, что тот сплёвывал кровь на пол, проверяя языком, целы ли все зубы.       Кисе на секунду был ошарашен, но затем поднял взгляд и свел брови.       — Я разочарован в тебе, Аомине…       Аомине словно вонзили нож в сердце. Вся злость мигом схлынула, оставив место болезненному сожалению и разрушенным надеждам. Если бы это произошло года два назад, он бы помог Кисе встать, в гробовом молчании сходил за аптечкой и стиснув зубы попросил прощения. Но не сейчас. Сейчас ему не было жаль Кисе. Было лишь жаль потерянного времени на эти отношения, почему-то показавшиеся гнилыми с самого начала. Хотя ведь это было не так… Но как легко могут омрачиться все теплые воспоминания, мгновенно превратившись в неприятный жизненный опыт, который хочется забыть.       — Нам стоит расстаться, Кисе… Нам вообще не стоило начинать отношения.       — В этом ты чертовски прав, — прошипел Кисе, поднимаясь на ноги. Ему понадобилось всего несколько часов, чтобы собрать все свои вещи и навсегда исчезнуть из жизни Аомине. Казалось бы…

***

      Аомине каждый раз старался не поднимать голову и следить за едущей впереди машиной, чтобы даже не обращать внимания на баннер, висящий над проезжей частью. Но каждый раз срывался и бросал мимолетный взгляд. Жизнь превратилась в настоящий ад с того момента, когда на его обычном пути на работу повесели этот ублюдский плакат со слащавой рожей Кисе. Невозможно. Отвратительно.       Каждое утро теперь начиналось с болезненного напоминания о дурацкой ошибке, сломавшей всю его жизнь.       Он ненавидел Кисе за то, что когда-то полюбил его. Он ненавидел себя за то, что разрушил их отношения.

«Лучше бы я никогда не распускал руки…»

«Лучше бы мы никогда не встречались…»

«Лучше бы мы остались вместе…»

«Лучше бы я никогда не любил его…»

      Аомине позвонил бы ему, приехал, извинился, в конце концов. И он частенько, увидев по телевизору нежную улыбку Кисе, брал в руки телефон и с надеждой на то, что тот не поменял номер, набирал заученную наизусть комбинацию цифр… Но на последней останавливался, со жгучей болью в сердце замечая его новую подружку, стоящую слегка в тени, но весьма интимно приобнимающую Кисе за локоть, прижимаясь к его руке своим бюстом.       Кисе счастлив. Он никогда не простит Аомине. Он давно забыл его. Он не захотел бы повторения старых ошибок.       И тогда Аомине прикрывал глаза и старался ни о чем не думать, царапая короткими ногтями подлокотник кресла. Какой же он дурак, какой придурок…

***

      Кисе подарил очередной подружке подарок. Золотую цепочку с подвеской, которую та тут же нацепила на себя, расплываясь в довольной улыбке.       Она не любит его. Она любит его деньги.       Аомине был бы рад и пачке чипсов на день рождения. Кисе это знал, но все равно каждый раз старался прогнуться и придумать что-нибудь интересное. Походы по пафосным ресторанам Аомине бесили, и гораздо больший кайф он ловил от совместной игры в баскетбол на уличной площадке. Тогда они гоняли друг друга до пота, а потом падали на пыльный асфальт и смеялись, как придурки. Счастливые придурки.       Кисе сейчас понять не мог, почему так сложно было просто прислушаться к Аомине и каждый пятничный вечер проводить с ним, дома, играя в приставку или, еще лучше, занимаясь сексом?       Дурак ведь был. Упрямый, безбашенный дурак. И вот что теперь от его юношеских закидонов? Потерянное счастье.       Кисе с такой тоской вспоминал их жизнь вместе, безумные идеи, которые Аомине с энтузиазмом поддерживал, тупые фильмы, над которыми они смеялись в голос, и его крепкие мужские хлопки по спине в качестве поддержки, которых так теперь не хватало Кисе…       Он хотел бы все вернуть. Хотел бы простить Аомине этот дурацкий удар. В конце концов, он же не девушка. Драка двух парней — это не так уж и страшно. Он мог бы дать отпор, он совсем не уступал Аомине в силе.       Когда Кисе ушел от Аомине, ему понадобилось всего две недели, чтобы завязать с ночными гулянками раз и навсегда. Но он почему-то не позвонил Аомине и не рассказал об этом. Он решил, что их отношения не имеют право существовать. Они не подходят друг другу. Они делают друг другу больно.       Но только спустя годы Кисе понял, что жизнь без Аомине — намного, намного больнее… Он упустил свой шанс. Упустил любовь всей своей жизни. Из-за своего упрямства и твердолобости. Из-за чего-то настолько дурацкого, что спустя несколько лет кажется такой хренью, что порвать из-за неё — самый тупой поступок в его жизни.

«Я такой дурак, Аомине-ччи…»

«Аомине-ччи идиот, как он мог позволить мне скатиться до такого?»

«Я собственными руками сломал своё счастье.»

«Ты не должен был дать мне уйти в тот день.»

      И тогда Кисе позволял своей новой пассии капризничать и клянчить у него подарки, внимал каждой её раздражающей просьбе, старался угодить во всём и не злить её, заглаживая свою вину робкими объятиями, вдыхая запах дорогого парфюма и втайне его ненавидя, воскрешая в своих фантазиях образ вечно хмурого и недовольного Аомине, так редко одаривающего его своей лаской, которая от этого становилась в сотни раз ценнее…       Какие же они дураки, какие придурки…