it is what it is

Пространство коридора оканчивается счетчиком, в углу которого гора смятых окурков, и Сириусу тяжело находиться в этом (названном домом) месте. Мысли становятся якорем в неопределенный момент, он даже понять не может, когда именно. Просто здесь чужое абсолютно все: от плинтусов до высоких темных потолков. А Джеймса — дома— нет рядом. Бродяга прижимает голову к плечам, зарываясь носом в ворот чёрной водолазки, которая все ещё пахла прошлой ночью: джином с тоником, крепкими сигаретами и желанием, исходящим от Ремуса с такой силой, что становилось трудно дышать. Блэку не привыкать: у каждого в этом приюте надежд свои секреты. Ему, по сути, похуй. Но у Лунатика их дохрена. Ремус пахнет, как блядская надежда на что-то, что Бродяга до сих пор понять не может. — Как ты, блин, жил здесь одиннадцать лет? Люпин буквально выплевывает вопрос, спотыкаясь о деревянные игрушки, разбросанные по полу. — Здесь же все дышит смертью. — Поэтому я и ношу чёрный, — Сириусу хочется смеяться, — ну, знаешь... в вечном трауре, — он пожимает плечами и сильно усмехается. Они ходят молча долго, пытаются не дышать гнилью, что исходит из стен, обклеенных лицами чёрной семьи. Лунатик обращает внимание, что не замечает кудрявой головы на разрисованных обоях, но продолжает сжимать губы: какое, собственно, ему дело? — Зачем ты здесь? — Блэк звучит равнодушно и Ремус снова спотыкается. — Джеймс не смог, попросил меня присмотреть за тобой. Он считает, что тебе нельзя быть здесь одному. Бродяга резко останавливается, и Люпин утыкается ему в макушку (он все ещё длинный и худой, совершенно не умеет держать равновесие и чувства при себе). — Я не хочу, чтобы бы вплетался в мою жизнь так сильно, — в голосе — яд, — мне это не нужно. Лунатику хочется выть, что поздно, что он уже добрался до корней, но Бродяга — - лицо равнодушия, и ему совершенно нет дела, что секретом является он сам.