У царевича жёлтые косы

У царевича жёлтые косы И взгляд голубой, словно росы, И кожа пьяна У царевича пламя в груди, Его нянька старая бдит Целый день из окна Он и ловок, и быстр, и силён, Его волосы — чистый лён, Словно в дар богам Все пятнадцать зим, что он рос, Все шестнадцать лет, наискось Украшает шрам Он родился в ночь, в темноту когда спал золотой петух и дрожал огонь я пришёл за ним, хоронясь, выплетая чёрную вязь, но просила: не тронь. Прошипел ей — обряд. И дань. Моя плата. Отстань, отстань — Потянулся забрать… Закричала, закрыла собой Голой грудью, спиной, головой — Не дала отнять. Я убил бы её, и съел, Чтобы стала бела, как мел, Чтобы стала красна. Но не стал, в темноту отступил, Полоснул по младенца груди, растворился в снах. И ушёл на пятнадцать зим, Дожидаясь душистый дым И небесных коней. И снегов, опоясавших холм, И беззвёздных ночей, и в дом Я вернулся к ней. Спит, хорошая, тёплая, спит. На груди налитой лежит мужа верного длань: он силён и ловок, высок. Еле теплит свой край восток, Еле шепчет: отстань, уходи, не отдам его, тварь. По стенам золотят киноварь Огоньки свечей. Спи, родимая, спи. Сладок сон. Мне нужна не ты — нужен он, Свет твоих очей. Ты хотела богатств? — Получи. Ты просила за князя лучи у щербатой луны? Я добыл, я принёс их тебе. Открываю последнюю дверь до твоей весны. Он размётан, и юн, и свеж. И на нём ни камней, ни одежд. Воплощённый свет. Тихо спит, златокудрый, мой, Такой тёплый и нежный, живой… Больше нет. Была кожа как шёлк, как снег, Да истаяла по весне, уплыла к морям. Была кровь как вино, как мёд, Даже ставши моей — живёт и зовёт к дверям. Спите, спите, пускай ваш сон Будет крепок, глубок, силён, не разо́мкнуть вежд. Не найдёте его поутру. Даже в мелкую пыль сотру ткань его одежд. У царевича жёлтые косы, И очи пусты, словно росы, И рана в груди. Даже вставши на край на смертный На поляну в лесу под кедром В Самхейн не ходи.