гнездо солнца

      Я редко захожу к ней в гости. Должна ли? Нет. У меня есть семья, дети, а у нее есть маленькое гнездышко в центре города и уют, но совершенно нет друзей. Я захожу к ней совсем-совсем редко, раз или два в месяц, чтобы убедиться, что с ней все в порядке даже вне работы. Я доверяю этой удивительной девушке обоих своих детей, но когда речь заходит о ней самой — проникаюсь беспокойством и своего рода мнительностью.       Моя сойка скачет из стороны в сторону и что-то сбивчиво щебечет. В небольшие круглые окна маленькой студии закрадываются рассветные лучи, тенью рисуя на полу причудливые узоры сетчатого тюля. Мне кажется, в квартирке пахнет солнцем и сказками, но на деле — бергамотом, дымом разлетающимся по комнате от ароматических палочек. В нос настойчиво суют печенье и восхищенный взгляд, а я, посмеиваясь, отворачиваюсь, улавливая терпкий запах средства для снятия макияжа. Она, будто расстроенно вздыхая на мой отказ, ловким движением кисти поправляет пшеничные волосы, заставляя их бликовать на свету, и убегает в другой конец помещения.       Если в этом мире и существует волшебство (в чем я к своим годам полностью разубедилась), так оно полностью сосредоточено в ней. Маленький сосудик магии, бесконечной энергии и привлекательности. Не знаю, когда она успела завладеть моим измученным сердцем и можно ли быть еще очаровательнее, чем она, но с каждым днем сойка превосходит саму себя. В любом другом человеке я осуждала бы ветреность, легкомыслие и такое несерьезное отношение к жизни, но ее энергия прогибает под себя так, будто все это — твоя идея и твое желание, и осуждать эту маленькую птичку невозможно.       Мы все живем на одной планете, и нельзя изменить ее неписаные законы и фиксированные правила. Рано или поздно приходится осознавать, что любовь — это не нечто эфемерное, слезами скатывающееся по твоим щекам, а вполне реальное, очень тяжелое чувство, влекущее за собой ту громадную гору ответственности, которую никогда и никто не хочет нести на плечах. И уж тем более это не лирическое заламывание рук в страданиях, не дрожащие от ужаса неизбежности плечи, а счастье — это не ураган, не торнадо, не шторм, не лавина, не что-то конкретное, заключающееся в чем-то конкретном, а…       — Спасибо, что зашла в гости. Очень жаль, что так рано уходишь.       Пожалуй, тяжело жить, когда ты, состоявшаяся женщина без крышесносных, нереальных и преувеличенно позитивных планов на будущее, женщина, отчасти разочаровавшаяся в счастье как таковом, женщина, не смыслящая себя без работы и сыновей, находишь абсолютно новый смысл в жизни, ни в какую не увязывающийся с предыдущим. Она улыбается и захлопывает передо мной дверь своего гнездышка, а в голове все еще стоит мандариновый отзвук ее вдохновленного рассказа про бесконечные аллеи, деревянные лавочки и желтые фонари, что приснились сегодня ночью. Телефон неустанно жужжит, а хриплый сонный голос на другом конце провода угодливо напоминает, что дома закончился хлеб.       — Ты полюбила аромапалочки? Знаешь, у каждого аромата есть свое значение. По-моему, это целая наука, а если нет, то все равно человека, исследовавшего все, можно назвать не меньше, чем большим ученым. А еще есть аромалампы, не пробовала? Могу поделиться парой запахов, может, потом найдешь свой?       Мне хочется взять запах ее лосьона для снятия макияжа, смешать с цитрусовым послевкусием ее присутствия, посыпать сверху солнцем, заключить все в колбу и повесить на шею. Серое приталенное платье робко приковывает к себе взгляд, молчаливо заставляя еще больше восхищаться маленькой сойкой. Она играет с детьми и смеется так же искренне, как ребенок, а муж, аккуратно кладя руку мне на талию, укутанную в платье из красного бархата, говорит, что я очаровательно выгляжу и притягательно пахну. Он поправляет выбившуюся из прически прядь и аккуратным движением тянет меня к выходу, шепча, чтобы я не беспокоилась о детях. Я не беспокоюсь о детях, милый, я удивляюсь тому, как одним людям приходится надевать кричащее бархатное платье и красить губы в темно-кровавый цвет, чтобы их заметили, а другим достаточно надеть серое платье без намека на стиль и элегантность, оставаясь при этом самой элегантной и стильной.       Я посещаю вечера, проводя время среди таких же отчаявшихся, как и я: шелковые золотые и ярко-синие платья, шифоновые складки юбок в пол, звездный блеск колье и подвесок. Мы все будто пузырьки шампанского в наших же фужерах, женственно обхваченных длинными тонкими пальцами с отменным маникюром. Мужчины, снующие среди всего этого маскарада, воплощают достоинство семьи, а женщины воплощают своих мужчин. Я все это вижу насквозь и знаю давно, как и все присутствующие, но все они несчастливы, а меня делает счастливой то, что дома меня ждет человек, воплощающий собой жизнь.       — Ты всегда такая задумчивая. Много всего приходится держать в голове, живя подобной жизнью?       Я впервые позволяю себе прикоснуться к птенцу, хоть это и считается верхом неприличия в нашем сдержанном обществе. Она, кажется, не против, поэтому я, смелея, треплю пшеничные грубые волосы и улыбаюсь, оставляя вопрос неотвеченным. Нет, не так уж и много всего приходится держать в голове, живя «подобной» жизнью, другой вопрос в том, как не держать в голове определенные вещи или определенных людей. Почему-то хочется подарить ей хоть одно из своих бесчисленных платьев, сделать подобающий макияж и посмотреть, как моя маленькая сойка будет выглядеть в другом, вне зоны ее комфорта, мире. Какой предлог может найти женщина, чтобы подарить платье другой женщине? Как минимум не менее весомый, чем может найти одна женщина, чтобы любить другую.       Она сияющими глазами смотрит на мое маленькое черное платье выше колена. Это самое простое платье из моего гардероба с самым простым кровом; лен, прикрытый тонким серебряным кружевом. Уже не удивляюсь тому, как сойка украшает это неприглядное тряпье. Не знаю, насколько часто встречаются люди, собой красящие одежду, нежели наоборот… она стоит передо мной и скидывает майку, оголяя худую спину и маленькую татуировку треугольника на правой лопатке. Ловким движением пальцев она снимает джинсы и уже надевает платье, которое скользит по ее коже невероятно легко и воздушно. Я, поддаваясь слабости, делаю шаг вперед и помогаю ей застегнуть молнию на спине, на секунду задерживаясь рядом, вдыхая запах и почему-то представляя звенящие рождественские колокольчики. Она оборачивается прежде, чем я успеваю отойти, поэтому лица наши оказываются противоестественно близко. С такого ничтожного расстояния видятся ее короткие ресницы, испачканные дешевой тушью, и небрежно выщипанные, но старательно подведенные брови. Она хмурится и делает шаг назад, сразу же пряча недоумение за доверительной, будто медовой улыбкой. Крутится вокруг своей оси, разглядывает себя в зеркале, дает оценить ее властную удивительную красоту.       — Последнее время ты стала проводить удивительно много времени с нашей няней. Как там ее зовут? Нет, ни в коем случае не ревную, просто… неужели тебе не по душе общество подруг?       Не знаю, что ответить. Он не помнит даже ее имени, но почему-то уверен, что «общество моих подруг» интереснее, чем ее. Абсолютно удивительно. С годами приходит не только скептицизм, но и привычка совершать предвзятые выводы, якобы основанные на чем-то якобы авторитетном. Няней, говорит, человек работает у богатых людей, а посему — беден, а «беден» эквивалентно «глуп, скучен, бесполезен». Знал бы, насколько на самом деле бесполезны женщины, окружающие меня, когда разговор выходит за рамки светских сплетен. Они создают впечатление разносторонних личностей, ведь умеют декламировать будто наизусть заученные догматы о философии, политике и религии; знают наиболее популярных творцов искусства давности и современности, но… все это выглядит как вычурное хвастовство. Ни у одной не проскачет заинтересованного блеска в глазах во время разговора об истории жизни Ван Гога и Гогена, зато биографию знают наизусть. Из всех эмоций — хищный оскал голодной гиены, когда очередная молоденькая девушка совершает ошибку на пути становления светской дамой. Лишь мы, «состоявшиеся светские дамы» можем позволить себе сделать столько ошибок, сколько захотим. Другое дело — восприятие этих самых ошибок и тех вещей, которые являются истинно правильными.       Месяц за месяцем проходят, и она уже не испытывает такой острой необходимости в деньгах и работе, а дети все увереннее претендуют на самостоятельность. Я стараюсь оберегать сойку от «подобного» стиля жизни, от моего собственного стиля жизни, но невольно вовлекаю в эту Игру. Рассказываю о сортах вин и о видах винтажного шампанского, о разных тканях и материале, о музыке, о великих книгах… и взгляд ее, трепещущий и удивленный, лучше и ценнее вообще всего, что есть сейчас в моей жизни. Очень неправильно заключать такой огромный смысл в таком маленьком человечке, очень неправильно видеть столько удивительного в человеке, который все дальше от тебя с каждым днем, хотя ты сама с каждым днем все сильнее разуверяешься в собственной самостоятельности.       У мужа появилась любовница. Быть может, этого я и ждала все прошедшие годы. Ждала как какого-то неизбежного рубежа, непреодолимой отметки, как чего-то такого… что вроде как больно и невыносимо, но ожидаемо и приемлемо. Он сам рассказал о ней, ведь он меня уважает, просто не любит. Я не стала рассказывать, что несколько лет люблю нашу няню. Предательство эмоциональное гораздо тяжелее предательства физического, и я посеяла семя разрушения в нашей семье гораздо раньше, чем он. Я ждала появления любовницы как возможности старта проводить дома так мало времени, как смогу, и новая женщина мужа будто дала мне на это моральное право или разрешение. Моя сойка стала больше подругой, чем платной услугой, но и «подруга» — слово неправильное и пустое, не несущее и толики того смысла, что я вкладываю в этого человека. Я ее уважаю, я на нее равняюсь, я к ней стремлюсь и я встаю перед ней на колени.       Теперь она не носится по квартире из стороны в сторону, когда я захожу в гости, и под нос сует не печенье и заботливый взгляд, а свежесваренный кофе и сдержанную улыбку.       — Нет, извини, сегодня никак не получится встретиться.       Я, убеждая себя, что абсолютно случайно и по воле судьбы, оказываюсь недалеко от ее дома. Из машины наблюдаю, как в ее студии гаснет свет, и через несколько мгновений она, одетая в кашемировое пальто, падает в объятья молодого человека. Они оба садятся в машину и быстро уезжают, а я нахожу внутри достаточно сил и гордости, чтобы развернуться и медленно отправиться домой. У всех рано или поздно жизнь меняется. Не знаю, ждала ли я, что маленькая птичка навечно останется маленькой птичкой, но не могу не признать, что случилось это слишком быстро и слишком бесповоротно. Будто вчера она сидела в зале в простом сером платье, будто вчера я снисходила до того, чтобы ее навестить и будто вчера я объясняла ей разницу между почти одинаковыми сортами винограда. Мне остается лишь надеяться на то, что все, что я дала или пыталась ей дать, принесет пользу.       Мы реже видимся, она чаще звонит.       Мы реже видимся, она реже звонит.       Только преодолевая рубеж настоящей зрелости, я признаю, что в душе все еще глупая девчонка. Свою маленькую сойку я видела вчера в театре оперы, под руку все с тем же «самым хорошим и замечательным» кавалером. Мы, я и мой муж, который был изумлен увидеть нашу няню на таком вечере, обменялись последними новостями с сойкой и ее молодым человеком и отправились наслаждаться искусством. Не было в тот вечер женщины более спокойной и уравновешенной, чем я, увидевшая птичку в том самом черном платье, что подарила несколько лет назад. Оно описывало ее фигуру еще более элегантно, чем в прошлый раз.       Студия пуста. В ней больше не пахнет бергамотом и сказками, а на мебель больше не оседает цитрусовое послевкусие твоего присутствия. Солнце, все так же пробивающееся сквозь полупрозрачный тюль, рисует на паркете причудливые узоры, теперь кажущиеся карикатурами на монстров, а не загадочными завихрениями. Не составляло труда получить ключ от жилища, которое ты раньше снимала. Снизу доносится бас одного из повзрослевших сыновей, который руководит деятельностью рабочих, что поднимают тяжелые коробки в его новый дом. Сорванец, пожелавший жить самостоятельно, попросил лишь квартиру как точку старта. Сейчас задумываюсь над тем, что для кого-то «всего лишь квартира» — это очень много, да и мой сын, скорее всего, первое время будет учиться экономить на всем. Зато поймет, сколько это много — студия в центре города. Тем более, такая уютная. Я бы сказала, что ей цены нет, ведь раньше это было гнездом солнца, но кто меня поймет, правда ведь?