Гарри молчит

— Ну, знаешь, Гарри... — говорит сердито Рон, запуская пятерню в отросшую рыжую шевелюру и разлохмачивая ее еще больше. — Ты мой лучший друг, правда ведь, да? И я тебя всегда поддержу, я на твоей стороне, что бы ты там не учудил. Но я все равно не понимаю. Просто не понимаю, и все. Как ты можешь, Гарри? С ним? Нет, я очень рад, что он в конце концов нашим оказался и все такое, и да, ты прав, мы многим ему обязаны. И про меч я все помню, да. И шпионил он на Орден. Но, Гарри, он же как был заносчивым самодовольным сальноволосым мерзавцем, так и остался. Эй, ты куда? Да погоди ты! Ну ладно, ладно, извини, погорячился. Не буду его так называть больше. Но ты можешь мне объяснить — почему? Почему ты и вдруг с ним? Ты же сестру мою любил! Жениться собирался! Мама уже к свадьбе готовиться начала, а ты вдруг такое... А, Гарри? Как же так? Гарри молчит, слушает лучшего друга, смотрит, как прыгают веснушки на щеках злящегося Рона. Если он начнет отвечать — они с Роном обязательно поссорятся, а ссориться Гарри не хочет. Так что он молчит. — Гарри, — Гермиона, собранная, аккуратно причесанная, поправляет форменную мантию, в которой ходит на стажировку в Министерство. — А ты не думал, что это просто посттравматический синдром? Подожди, не перебивай, я тороплюсь. Если хочешь, я приду к тебе вечером и мы все подробно обсудим. Да? Так вот — я почитала кое-что по психологии... Я думаю, дело в том, что ты чувствовал себя виноватым, за все, что было в школе, за вашу вражду, за то, что так ненавидел его, а он оказался на нашей стороне. За то, что ты... Ну ладно, мы. Мы бросили его в хижине. В этом и моя вина, признаю. Но я же не сплю теперь с ним! Мне кажется, Гарри, ты просто трансформировал подсознательно свои чувства... вот в это, я даже не знаю, как это назвать! Послушай, может, тебе обратиться за помощью? Нет, не в Мунго, маги такое лечить не умеют. Мой двоюродный брат — психолог. Маггл, правда, но он все-все понимает. Я рассказывала ему кое-что, да он и сам заметил, что я не такая, как обычные магглы... то есть люди. Он как раз работает с пациентами, перенесшими разные травмы. Хочешь, я запишу тебя на прием? Гарри молчит. Он не хочет говорить с двоюродным братом Гермионы, даже если тот все понимает. Но как объяснить подруге, что с ним все в порядке? Гарри не знает, поэтому просто молчит и ждет, когда Гермиона убежит в свое министерство. — Гарри, — говорит такая некрасивая сейчас Джинни, у которой на щеках красные злые пятна, а глаза блестят от пролитых слез. — Он тебя бросит! Вот увидишь. Бросит, как надоевшего щенка! Поиграет и бросит... И тогда ты приползешь ко мне, просить прощения, умолять будешь, а я еще подумаю, простить тебя или нет. Так что я подожду, я не тороплюсь... Ты понимаешь меня, Гарри? Гарри молчит. Перед Джинни ему стыдно, больно смотреть ей в глаза, поэтому он и не смотрит. Он смотрит в сторону, в окно, где запутались в ветках деревьев солнечные лучи. Он все понимает — поэтому и молчит. — Послушай, Гарри, — Невилл, высокий и широкоплечий, смущенно мямлит, словно он опять превратился в запуганного, неуверенного в себе школьника, — прости, я лезу не в свое дело... Но ты уверен, что тут все чисто? В ваших... ммм... отношениях? Просто ты... и он... Как-то это... Вот я и подумал, ты только не сердись... Может, он опоил тебя чем-то? Или заклятие наложил? Ты же знаешь, кем он был и что он делал. Ты мой друг, а он… Гарри молчит. Он не знает, что сказать Невиллу, тот все равно не поймет. Иногда Гарри кажется, что Невилл все еще не перерос своего боггарта — несмотря на широкие плечи, убитую змею, орден Мерлина второй степени и карьеру профессора Травологии, которую ему все пророчат. У самого Гарри боггарт изменился, но он никому не говорит об этом. Он молчит. — Гарри, — Луна садится рядом, поглаживает висящее на шее ожерелье из блестящих ягод, похожих на драгоценные камешки, говорит чуть слышно, в сторону. — Ты не волнуйся, все наладится. Ну подумаешь, мозгошмыги! У тебя их всегда было много, а теперь — полная голова, вот и получается так. Но это ничего страшного, правда! Если хочешь, я у папы амулет попрошу, чтобы их прогнать. У папы есть. Хотя мозгошмыги не опасные, просто... странные. Гарри молчит. С Луной вообще хорошо молчать. Хотя вот именно ей он, наверное, мог бы все рассказать, объяснить, Луна обязательно поняла бы его... Но молчать с Луной все равно лучше, поэтому Гарри молчит. — Слушай, Поттер, — Симус Финниган делает большой глоток пива, переглядывается с Дином Томасом. — А как у вас вообще все происходит, а? Ну, ты понял, да? Он мужик, ты тоже... Ты ж по девочкам всегда был? А Джинни Уизли теперь свободна, Дин, ты понял мою мысль? Или как, Гарри? У вас с ним все серьезно, или так просто, разнообразия захотелось? Ну расскажи, как это! Интересно же. По-дружески... Давай я еще закажу по одной всем, и ты расскажешь. Нет? Гарри молчит. Он понятия не имеет, как рассказать о том, что переполняет его, что наполняет дни ожиданием и расцвечивает ночи фейерверками. Для этого просто нет слов, не придуманы еще, или Гарри их не знает. Да  если бы и знал — не стал бы делиться с ухмыляющимся Финниганом, удержал бы в себе, хранил бы до самого вечера. А лучше до ночи, чтобы прошептать в постели, глядя в черные глаза. Гарри молчит, потому что не знает — а вдруг они правы? Прав Рон, говоря про самодовольного мерзавца, права Гермиона со своим посттравматическим синдромом, права Луна, и его голова полна мозгошмыгов. Даже Невилл прав, и его действительно околдовали, опоили. Подмешали что-то в кофе. Джинни... Джинни права быть не может, если подумать, что Джинни права, можно просто не дожить до вечера. И до ночи. Гарри ждет, молча, терпеливо. Смотрит в окно на темнеющую улицу, листает конспекты, бродит по дому, трогая вещи, хранящие память о прикосновениях других рук. Он ждет, потому что он знает — есть то, чего стоит ждать и о чем нельзя говорить никому, даже тому, кого он ждет. — Поттер, — пропахшие зельями пальцы привычно пробегают по волосам, легкой небрежной лаской касаются щеки, вызывая мурашки по всему телу, скользят ниже, гладят выступающие ключицы. — Ну чего ты молчишь все время? Иди сюда! Гарри прижимается к изученному до последней родинки телу, глубоко вздыхает и наконец расслабляется. И негромко стонет — потому что двоим в одной постели слова не нужны.