Five hearts. Six?

Какузу сосредоточенно сдавливает горло какого-то джонина до тех пор, пока тот не прекращает судорожно вздрагивать и подёргиваться у него в руке, а потом размашисто вдавливает ещё горячее тело в каменистую землю под ногами и дышит тихо, почти неслышно. Он разучился ощущать собственное дыхание очень давно, когда впервые перепутал биение своего сердца с новоприобретёнными и теперь работающими в одинаковом ритме с «оригинальным». Это было странно только первые два дня. Непривычно и пугающе. А потом накрыло стальным покрывалом облегчение и спокойствие. Теперь он был почти что бессмертным. Учитывая его нечеловеческую силу и количество чакры — бессмертным. — Ты? Бессмертный?! Ебать ты, нахуй, серьёзно, блять?! — На него в упор смотрели беснующиеся малиновые костры, мигающие и невероятно наглые. — Заткнись. — Только Джашин-сама может даровать вечную жизнь, сраный еретик!!! — Заткнись. Лезвие косы оказывается острым, чертовски острым, и успевает прорезать мочку уха раньше, нежели тело Какузу трансформируется в непробиваемую субстанцию. Он чувствует глупую ярость в груди, давно забытое чувство, и отбрасывает от себя чокнутого жреца с такой силой, что тот теряет сознание на целую минуту. Минуты хватает, чтобы успокоиться и подойти к лежащему ничком телу. Мускулистому гладкому телу в рваной странной одежде. Телу с бесчисленными ссадинами, шрамами и гематомами. — Твою же ма-а-ать... Больно, ёбаный в рот! — Следующий удар приходится точно по челюсти, и хруст костей однозначно уведомляет о том, что подбородок живучей твари превратился в месиво. Тварь ухмыляется, харкает кровью и медленно облизывает косу. Что случается дальше Какузу понимает не сразу, лишь после того, как ломается его успевшая стать твёрдой рука, затем острый клинок пронзает ступню хохочущего психопата застревает там же и переламывается пополам — всё-таки техника Какузу способна его защитить. — Что за ёбаный пиздец?! Какого хера?! Мой бог покарает тебя за то, что ты смеешь противиться ритуалу! — Заткнись. Ты меня бесишь. — Сука! Злой задиристый голос оказыватся вдруг совсем близко, а яркие глаза с лопнувшими сосудами вокруг радужной оболочки впиваются в непроницаемое лицо, почти полностью скрытое маской. — Что ты, блять, такое, а?! Какузу смотрит и не понимает, почему они не дерутся. Почему бой, который ещё не закончился смертью этого ублюдка, приостановлен. Почему он ещё не прикинул, сколько можно выручить за эту седую орущую голову. Почему тонкие почти белые губы напротив приоткрываются, пропуская клубы загнанного прохладного дыхания. Почему они трахаются тут же, жадно забирая друг друга себе и не желая уступать ни сантиметра чужого тела. Почему клочья их волос летят в разные стороны, а капли пота и крови остаются на языке солоноватой влагой. Какузу никогда не был таким жестоким, и никогда ещё не делал никому так больно, он уверен. Но его сдавленно матерят откуда-то снизу и нещадно оскорбляют, клянут и называют дохрена нежным. Какузу никогда не чувствовал чужое сердце так близко к своему, он уверен. Но ему определённо нравится асинхронное рваное биение и он уже не сможет сказать наверняка, не пытается ли он доставить этому уроду удовольствие.