Тень венца на волосах

Воронье гнездо — место впередсмотрящего на корабле, наблюдательный пункт, расположенный высоко на фок-мачте корабля в виде бочки, корзины или кругового мостика со своеобразными перилами. Эдмунд Справедливый — Edmund the Just, а “just” с натяжкой переводится еще и как «беспристрастный». Не забываем, что герои говорят по-английски. Эдмунд остаётся. Дриниан отводит корабль немного назад, чтобы не было риска вновь сесть на мель, они поднимают флаги и вывешивают щиты — как прощание. Три дня Каспиан не позволяет идти дальше; он и сам не знает, чего ждет, но здесь не хочется ни есть, ни пить, и они могут позволить себе потакание королевской блажи. Чего ждал, он понимает, только когда на горизонте вновь появляется лодка — на этот раз с одинокой фигурой в ней. Странный свет слепит глаза, лодка медленно приближается, и, наконец, из-за борта корабля появляется лицо, которое Каспиан за эти месяцы успел выучить наизусть. Матросы бросаются к Эдмунду и подхватывают его под руки, помогая влезть. Каспиан стоит недвижно, не в силах вымолвить и слова. Мысленно он успел попрощаться с ними, смириться, что никогда больше их не увидит. Хочется одновременно и выдохнуть: «Как?», и вскричать «Зачем ты вообще уплывал?!», и просто ударить. Он выдавливает: — Гамак мы не сняли, будь как дома, — разворачивается и уходит на нос. Ему нужно подумать. *** Путешествие продолжается. Они, видно, обходят стороной подводный город; во всяком случае, морских жителей Каспиан не замечает. Эдмунд почти всё время проводит на мачте, и Каспиан подозревает, что спит он там же, в вороньем гнезде, благо места для него, привыкшего тесниться в маленькой каюте, вполне достаточно — подтяни ноги к груди или обними ими мачту, и вот ты уже можешь заснуть. В один из вечеров, когда до острова Раманду остаётся совсем недалеко, Каспиан забирается наверх и становится рядом с Эдмундом. — Они ушли, — поясняет тот, не дожидаясь вопроса. С возвращения Эдмунда это первый их разговор, и Каспиан абсолютно не представляет, как он пройдет. Но поговорить надо, вся команда ходит на цыпочках мимо своего короля, и тому ясно: дальше так продолжаться не может. — Они шли вперед, и там был Аслан… — задумчиво продолжает Эдмунд. — Я шёл за ними. Аслан улыбался нам, — он вдруг фыркает, — конечно, насколько может улыбаться лев. Но там было так много света. Знаешь, Каспиан, не гонись за светом. Он звал Рипичипа, он звал Люси, сколько я себя помню, но для обычных людей он слишком ярок. — Ты испугался света и потому повернул назад? — неверяще переспрашивает Каспиан. — Я не испугался, — поправляет Эдмунд, — просто… Я мог бы уйти, мог бы! Однако мне не место там. — А где? — Каспиан смотрит прямо перед собой и дышит ровно, спокойно. Боковым зрением он видит, как Эдмунд оглядывает корабль, морскую гладь, поднимает глаза на небо и странно улыбается: — Не знаю. Здесь? Если ты меня примешь. — Дурак, — шепчет Каспиан. Эдмунд хмыкает себе под нос и молчит весь остаток дня. *** Они проходят мимо. Каспиан стоит у борта, прищурившись и пытаясь разобрать, что же там, на берегу. Вдруг всё становится невероятно четким и близким, словно он смотрит в подзорную трубу, и на песке появляется босая дочь Раманду. Каспиан виновато улыбается ей, но она бросает мимолетный взгляд куда-то вверх, ласково усмехается, кивает — и исчезает, будто и не было её. Когда Каспиан оборачивается, Дриниан вопросительно поднимает брови, и отдать приказ вдруг оказывается невероятно легко: — Изменение курса: плывем дальше, на остров не заходим. — Да, ваше величество, — Дриниан кланяется. Кто-то из матросов, думая, что делает это незаметно, неодобрительно качает головой, но прежде, чем Каспиан успевает что-то сказать, рядом возникает Эдмунд. Как из-под земли, право слово. — У кого-то есть возражения? — острым взглядом он обводит команду, не пропустив ни одного. Матросы нервно мнутся, открывают-закрывают рты, не решаясь заговорить вслух, и по палубе прокатывается еле слышный вздох облегчения, когда Эдмунд бросает: — Возвращайтесь к работе. Вечером, вновь забравшись в гнездо, Каспиан долго молчит, а потом спрашивает: — Защищаешь меня от моей собственной команды? — Ты что же, девица в беде? — Эдмунд лукаво ухмыляется и смеется, когда Каспиан шутливо тыкает его в плечо, — и тихо бормочет, когда Каспиан порывисто обнимает его: — Вот так-то лучше, а то надутые губы тебе не к лицу. Каспиан просто стискивает его сильнее и чуть разворачивается, чтобы видеть горизонт. — И надолго ты к нам? — Думаю, навсегда, — Эдмунд пожимает плечами и обвивает руками его талию. — Во всяком случае, сестре вряд ли позволят возвратиться за мной одним, Аслан же… — он невесело хмыкает. — Аслан давно отвернулся от меня. Каспиан чувствует, что сейчас не время, но обещает себе: когда-нибудь он выяснит, в чём дело. — Тебе всегда рады в замке, — вместо этого говорит он, — хотя я не стану тебя неволить. Хочешь — приходи и уходи, когда вздумается, хочешь — живи с нами, твой опыт мне весьма пригодится. — Я подумаю об этом, — серьезно обещает Эдмунд. *** Путешествие продолжается, дни летят один за другим, и Каспиан понемногу привыкает проводить вечера наверху, в объятьях Эдмунда. Он никогда не видел, чтобы тот обнимал Юстаса или даже Люси, но почему-то бесцеремонно поднырнуть под его руку и положить его ладонь себе на живот кажется абсолютно нормальным. Раз, два, три Каспиан и засыпает там, а потом и вовсе перебирается наверх. Гамаки теперь стоят пустые, и в конце концов он предлагает каюту Дриниану. Тот даже не пытается отказаться: на «Покорителе зари» все знают, что два короля вечерами стоят и смотрят на солнце, а ночами сидят, прислонившись — Эдмунд к бортику гнезда, Каспиан к Эдмунду, — и мирно спят. Немногочисленные придворные с искренней радостью приветствуют Каспиана, а те, кто узнает Эдмунда, низко кланяются ему. Каспиан почти ожидает, что тот кинется их поднимать, пожмет руку, как всегда делала Люси, но ничего такого не происходит: Эдмунд благосклонно кивает и проходит мимо. Ни когда Каспиан заново представляет его двору, ни когда объясняет, как зовут дворецкого, и спрашивает, нужен ли камердинер, ни когда кто-то из придворных бросается к ним и горячо благодарит Эдмунда за то, что тот помог королю вернуть трон, Эдмунд не улыбается. Поначалу Каспиан в недоумении, но потом вспоминает, что и на корабле тот улыбался только сестре да самому Каспиану и то начал не сразу. А после он и вовсе прекращает удивляться: это же Эдмунд, с ним всегда живешь в ожидании, уж это он успел понять. В течение полугода Эдмунд постепенно устанавливает нечто, названное «судебной системой», и объясняет Каспиану, что в его мире дела ведут именно так, что приговор выносит не один человек, а целая группа, и что все они не зависят от мнения других. Эту группу он именует «присяжными заседателями» и, закончив и рассказав всё, что знал, пытается устраниться от дел, но новоявленные присяжные единогласно решают: последнее слово должно оставаться за ним. Эдмунд пытается спорить, и тогда Каспиан, вечером, в тишине своих комнат, напоминает ему, что в Золотой век его звали Справедливым. Несколько мгновений Эдмунд пусто смотрит на него и вдруг разражается хохотом. — Справедливый? — наконец, отсмеявшись, переспрашивает он. — Именно так моё имя вписали в историю? Милый мой мальчик, — Каспиан хмурится, но в чем-то Эдмунд прав, он младше на много лет, — меня звали беспристрастным и равнодушным, а кое-кто — и вовсе жестоким. Холодным, безжалостным, бессердечным, — Эдмунд перечисляет с весёлой улыбкой, — но никак не справедливым! Улыбка остаётся у него на губах, когда он замолкает, но она фальшива до последней ноты. Каспиан замечает всё: и морщинки в углах глаз, и искрящийся в зрачках смех, — но знает, что это ложь. Ложь бесстыдная, бессмысленная — разве Эдмунд не понимает, что Каспиан за эти два года, или сколько они уже знакомы, подумать только, он даже не помнит; разве Эдмунд не понимает, что Каспиан выучил его наизусть? — А чем ты занимался, когда был королем? — необдуманно спрашивает Каспиан и тут же поправляется, когда видит, как с лица Эдмунда испаряется даже эта натянутая улыбка: — Когда только учился править, я имею в виду. Сейчас поглядишь на тебя, — он нервно смеется, — и можно подумать, что таким ты родился. Но ведь когда-то и ты не знал ничего, да? Доктор Корнелиус рассказывал мне, что вы пришли из другого мира, да вы и сами говорили. Вы ведь не были там королевской крови? — Не были. — Эдмунд отворачивается и толкает створку двери, ведущей на балкон; голос его пропитан печалью. — Иногда я спрашивал себя, не приснилась ли мне та, другая жизнь. Обычная. Где никто ничего не ждал, где я был просто маленьким мальчиком, которого никто не слушал, где мне, ещё ребенку, не приходилось убивать, потому что больше просто некому. — Ты хотел вернуться? — Нет, — отрезает Эдмунд. — Никогда. Ты не слушаешь, Каспиан. Я был обычным, заурядным, умри я — никто не заметил бы, кроме брата и сестер да, быть может, матери. В Нарнии я… — он глядит на звёзды, на море и вдруг неприятно улыбается. — Я отыскал себя, пожалуй. Но тебе я такого пути не пожелаю, как и никому другому. *** Придворные Эдмунда боятся. Каспиан не понимает причин, но и не спрашивает: это их дело, и, если Эдмунд сам не рассказывает, значит, так надо. Он никогда не был особенным ценителем правил, но почему-то с Эдмундом всё не так, как обычно. Каспиан, наверное, доверяет ему, хотя и сам не знает, кто он для Эдмунда, а главное — кто Эдмунд для него. Несколько раз он пытается высчитать его возраст и постоянно сбивается. В конечном итоге Каспиан останавливается на сорока нарнийских годах — в том же Тархистане время меряют несколько по-другому — и с легкой дрожью осознает, что разница между ними не просто в жизненном опыте и характерах, но еще и в пропасти лет. Каспиану теперь девятнадцать, с момента возвращения Эдмунда прошло три года, но многие тайны так тайнами и остаются. Первый раз он обращает внимание на тени, когда в одну из тех ночей, что заливают травы лунным светом, Эдмунд неслышно выскальзывает из постели. Каспиан уже забыл, когда они первый раз заснули вместе, но с тех пор это их неизменный ритуал — разговор на балконе обо всём, что придет в голову, лежащие на ковре плащи, в которые они кутались, и тепло другого тела под тонким одеялом. Иногда он просыпается утром, стиснутый в руках Эдмунда, поворачивается и долго смотрит на явные, глубокие тени под его глазами и длинные загнутые ресницы. Иногда он просыпается утром в холодной постели от бьющего в глаза солнечного света. Иногда — как сейчас — он просыпается посреди ночи, когда тепло за спиной вдруг исчезает. Каспиан приподнимается на локте и, потирая одной рукой глаза, пытается разглядеть Эдмунда. Получается это, только когда полоску лунного света из окна пересекает тень — плотная, густая, очертаниями похожая на человека. — Эд? — хрипловато зовет Каспиан. Тень замирает и вдруг начинает быстро бледнеть, пока не оказывается, что это Эдмунд. Он бесшумно скользит к кровати, кладет холодную ладонь Каспиану на лоб и уже собирается что-то сказать, но Каспиан, который помнит, как в детстве доктор Корнелиус усыплял его таким же жестом, быстро перехватывает его запястье: — Погоди! Погоди. Эд, иди сюда, — он кивает на постель, не отрывая взгляда от лица Эдмунда. — Почему ты уходишь? Почему прячешься? Эдмунд послушно садится рядом. Ладонь его, соскользнувшая со лба, теперь лежит у Каспиана на груди, и кончики пальцев упираются в ямку в основании шеи, между ключиц. Кожа почему-то ледяная, совсем не греется, хотя Каспиан чувствует: он горячий после сна. — Что это было? — Это, друг мой, — невесело улыбается Эдмунд, — был я. Вижу, доктор Корнелиус скрыл от тебя «неприглядную» часть истории. — Эд, о чем ты? Эдмунд сгибает правую ногу и подбирает под себя, а левую ставит на постель и, обхватив колено сверху руками, упирается в них подбородком. — Конечно же, — продолжает он, будто и не слышал вопроса, — как можно было рассказать маленькому мальчику, что один из его героев — злой колдун? Я был учеником Белой Колдуньи, Каспиан, недолго, но был. И когда Аслан… — он морщится. — Проще говоря, её сила досталась мне, пришлось учиться с ней управляться. Каспиану хочется одновременно спросить всё сразу: и почему именно Эдмунд, и как оно ощущается, и нравится ли Эдмунду, и хотел бы он изменить всё, если бы мог. Но спрашивает он только: — Почему ты скрываешь это? Если… ведь раньше все знали, верно? — Раньше было легче, Каспиан, — вздыхает Эдмунд. — Пускай Колдунья была злом, но люди воспринимали как должное саму мысль о магии. А сейчас погляди — четыре года назад их всё еще пугали дриады и наяды. Мой, — он усмехается, — дар не принесет добра. Каспиан грустно кивает. — Как это? — он отодвигается дальше в постели и тянет Эдмунда на себя, заставляя лечь. — Как океан на кончиках пальцев. Будто малая доля тебя в воде, даже не в воде, просто в чем-то огромном, больше, чем сама жизнь, и при этом — это не доля, но весь ты. Эдмунд поднимает руку и чертит пальцами узоры, и тени на потолке оживают, стягиваются в одно, а потом разбиваются на множество мелких линий и принимаются танцевать. Завороженный, Каспиан следит, как из легких движений человеческих, обманчиво тонких пальцев складывается игра, и с легкостью представляет: Эдмунд на коне, на вершине скалы, единым жестом подчиняющий ветер и вздымающий волны. Часто моргая, он пытается решить, черный конь или белый, и с этой мыслью засыпает. *** Когда страх становится совсем уж явен, Каспиан говорит, что так больше нельзя. «Ты делаешь только хуже, — объясняет он. — Они боятся, но не понимают почему. Лучше дать им причину, так будет спокойнее». Подумав, Эдмунд соглашается, но никакого грандиозного раскрытия не случается, никто ничего не объявляет громко и помпезно, и Каспиан уже собирается напомнить о том, что пора бы, как однажды вечером, в сумерках, Эдмунд появляется из тени за троном и склоняется к уху Каспиана. Придворные отшатываются, по залу идет ропот, пока Эдмунд беззвучно шепчет, прохладным дыханием обжигая кожу. И никто не догадывается, что на самом деле он вовсе не даёт советов. — Только погляди на них, — шепчет он с явно слышной насмешкой, — как стадо, безмозглое стадо свиней. В мире, откуда я родом, любили повторять, что толпа глупа. Мои поздравления, ваше величество, вы собрали вокруг себя толпу. — Это всё-таки мой двор, Эд, — выдыхает в ответ Каспиан. — И много их ты выбрал сам? — Эдмунд смеется, почти касаясь губами его шеи. — И многих тебе навязали те, кого ты выбрал? Признайся себе, юный король. Каспиан уже не так юн — ему двадцать один, он многое видел и делал, — но он понимает, что для Эдмунда останется вечно мальчиком. И не то чтобы тот пытается его опекать — напротив, и поэтому Каспиан, наверное, и не возражает. — Иногда мне хочется сбежать отсюда, — Каспиан почти не шевелит губами, и голос его не громче шелеста волн по прибрежной гальке. Эдмунд отступает обратно в тень, и приближенные будто отмирают. Никто не чувствует, как по залу проносится безмолвный вихрь, который оседает у ног Каспиана и словами затекает ему в уши: «Только скажи… унесу тебя отсюда… скажи, скажи…» — Продолжайте, — Каспиан машет рукой. Ему снова скучно. *** Незаметно подходит очередной день рождения, подходит и проходит, и теперь Каспиану двадцать семь. Вот уже несколько месяцев советники открыто намекают, куда настойчивее, чем раньше, что пора бы выбрать жену и обзавестись наследником, но он только отмахивается. Как думать о жене, когда перед глазами стоят ночной берег и комья мокрого песка, летящие из-под копыт коней? — Ваше величество, — несчастный советник неловко переминается с ноги на ногу, а Каспиан не может вспомнить, как тот вообще попал ко двору; уж точно не его королевской волей, — мы ни в коем разе не смеем вмешиваться, но милорд Эдмунд… король Эдмунд… Уверен, милорд поймет, что вам необходимо жениться, он ведь и сам когда-то правил и знает законы… — Что вы имеете в виду — поймет? — отвлеченно переспрашивает Каспиан. — Ну, ваше величество, — советник жалко улыбается, — вы не подумайте, мы вовсе не осуждаем, и всем кристально ясно, все о-од-одобряют, просто… Тем вечером они с Эдмундом уходят на восточную оконечность острова, за мыс, где их никто не видит, и долго лежат на широких, еще не остывших после дня камнях, глядя на звезды. Повернувшись на бок, Каспиан глядит на Эдмунда, тянется и целует его. — И зачем? — со спокойной полуулыбкой интересуется Эдмунд, когда Каспиан отстраняется. — Сегодня Солкнет всячески пытался донести до меня, что вряд ли ты станешь возражать, если я женюсь, — фыркает Каспиан, но почему-то интонации, несмотря на его изначальные намерения, не наполнены ядом. Скорее уж его голос звучит задумчиво. — И весь замок, оказывается, почти с самого начала убежден, что мы делим ложе. — Мы его и делим, — предсказуемо перебивает Эдмунд. — Тихо ты, — Каспиан шутливо толкает его в плечо, — не то искупаю в ночном море. Прямо в одежде. — Я слушаю. — Вот я и подумал… Еще несколько мгновений он пытается подобрать слова, а потом сдается и беспомощно пожимает плечами. Назад они возвращаются в уютном молчании, привычно устраиваются на постели и укрываются одеялом; Каспиан вновь целует Эдмунда, и в этот раз Эдмунд отвечает. После, когда тени уже спрятали и беспомощный шепот, и звенящие выдохи, Эдмунд перебирает его волосы и спрашивает: — Стало легче? — Не знаю. Наверное. — Если тебе нужно это, я не возражаю. И Солкнет правильно сказал, ты должен жениться. — Если бы мне было нужно именно это, Эд, я легко мог бы съездить в ближайшую таверну. — Каспиан неопределенно машет рукой и смеется, когда луч лунного света обвивается вокруг его пальцев. — Не спорю, это приятно, но мы, наша дружба, наше… не знаю. Это ведь не главное. — Не главное, — подтверждает Эдмунд то, в чем он и так был уверен, но почему-то Каспиану всё равно становится легче. — Спи, мой король. *** Восемь лет спустя в западном крыле замка открывают покои королевы. Она молода, мила, даже, пожалуй, красива, но, к сожалению, никто не побеспокоился просветить её о «специфике её будущих отношений с супругом», как обтекаемо выражается Эдмунд. Шесть дней в неделю Каспиан после ужина провожает её до дверей и, учтиво поцеловав воздух над рукой, уходит, один день — остаётся на несколько часов, но заполночь всё равно исчезает из постели. Так проходит несколько месяцев, пока, наконец, королева не решается и не спрашивает. — Я понимаю, что вы не любите меня, ваше величество, — спокойно говорит она, и Каспиан даже поверил бы, если бы не видел дрожь её пальцев, придерживающих юбку. — Я только прошу, чтобы вы не относились ко мне как к кукле. — Вы можете узнать у моих советников всё, что вам только угодно. Она переводит взгляд куда-то вбок, ему за спину, и долго смотрит в одну точку. Потом медленно кивает и повторяет: — Я понимаю. В следующее мгновение Каспиан уже видит её затылок вместо лица, и, пока она быстрым шагом идет к выходу из зала, его плечи знакомо обвивают тонкие, но сильные руки. — А она умна, твоя королева, — шепчет ему на ухо Эдмунд. — И понятлива. Ты сделал правильный выбор. Каспиан вздыхает и поворачивается в его объятиях. Как ни странно, несмотря на всю свою отстраненность и закрытость, Эдмунд невероятно любит прикосновения. Сам Эдмунд пытался что-то объяснить ему про тактильность и невольную тактильную депривацию, но Каспиан ничего толком не понял и сумел лишь запомнить слова. — Откуда ты столько знаешь? — спросил он тогда. — Ты же считался там ребенком. — У меня было полтора года и несколько библиотек с самыми разными книгами. Чего только я не читал… Это было четыре года назад, а нынешний Каспиан хоть и не может уже перечислить все случаи, когда Эдмунд удивлял его, коснувшись ладони или походя взъерошив волосы, но прекрасно помнит первый раз — еще на «Покорителе зари», в первый же день после возвращения Эдмунда. Уже тогда, наверное, стоило задуматься, но Каспиан не понял, что его избрали близким, а главное, доверенным человеком, что только ему улыбаются и только рядом с ним смеются. Сегодня он этому рад: если бы понял, всё могло бы пойти иначе. — Я так устал, Эд, — неожиданно для себя бормочет он, уткнувшись лбом Эдмунду в плечо. — Так не должно быть… — Поглядите-ка, у кого-то кризис. Не рано ли? Он знает: на этом месте нужно бы фыркнуть и ответить подколкой, но настроения нет. Каспиан вздыхает и, обхватив Эдмунда за талию, обмякает в его руках. — Эд, это одно и то же, — тоскливо говорит он. — Каждый день, каждый год — все они такие одинаковые, что только ты и спасаешь. Эд осторожно гладит его по голове, зарывается пальцами в волосы и мягко тянет за пряди. Эту его слабость они открыли в первые же месяцы их дружбы — уже тогда они полюбили подолгу стоять на балконе и глядеть на море, и Эдмунд при этом неизменно тянулся к волосам Каспиана. Вот и сейчас Каспиан медленно расслабляется и выравнивает дыхание. — Будем надеяться, что твоя королева чему-то да выучится. В конце концов, не зря ведь у нее теперь законное право управлять Нарнией вместе с тобой. *** Дни и месяцы текут лениво, Каспиан сохнет от скуки и неясной тяги к неизведанному. Всё чаще ему хочется спуститься в порт, отыскать там «Покоритель зари» — он знает, что тот до сих пор более чем хорошо держится на воде, — и приказать поднять паруса. В этот раз он поплыл бы в другую сторону: те же моряки, что поделились с ним когда-то, уже после его плавания, слухами о Крае Света, рассказывали и о Водопаде Наоборот. Еще совсем молодой и восторженный Каспиан сидел, закутанный в плащ с капюшоном, и не мог наслушаться прокуренных голосов и простецких словечек. Водопад, вода в котором течет вверх и по которому, говорят, можно взбежать до самого неба, — о, он определенно не отказался бы взглянуть на него. Ему думается, что Эдмунд отправился бы с ним: ведь не могут в Страну Аслана вести оба края этого мира? Королева общается с советниками Каспиана чаще, чем он сам, и порой присоединяется к ним с Эдмундом, когда они обсуждают дела Нарнии. Она действительно умна, умеет быстро сориентироваться, и Каспиан без зазрения совести перекладывает на её плечи всё больше и больше обязанностей. Она и не возражает — ей, кажется, даже нравится. И в конце концов советники привыкают, что королевский совет проходит без короля. Того теперь можно найти или на берегу за мысом — лежащим на камнях, пока море поет ему о дальних странах и холодных темных водах, или на вершине башни — всматривающимся в небо и бесплодно пытающимся сосчитать звезды, или в лесу — кружащимся под сенью деревьев, пока кони свободно бродят неподалеку. И теперь уж его нигде не видят без его ручного колдуна. По Нарнии ползут слухи, в которых то Эдмунд становится собачкой Каспиана, то Каспиан — марионеткой, что исполняет все прихоти подчинившего её злодея. Каспиану всё равно; пока советники суетятся, пытаясь успокоить народ, он сидит, откинувшись Эдмунду на грудь, потягивает травяной отвар, который вот уже много лет Эдмунд готовит для него перед сном, смотрит на бьющиеся о берег ночные волны и слушает прохладный, размеренный голос. Эдмунд говорит о Золотом веке, о своем мире, о том, как ощущается магия — словно лента, обвивающая запястья. Многое из этого Каспиан слышал уже не раз, и всё же ему никогда не бывает достаточно. Дни тянутся черной смолой, и Каспиану еще никогда так не хотелось сделать шаг по обманчиво зеленой траве и упасть в охотничью яму. — Всё слишком одинаковое, — повторяет он Эдмунду снова и снова. — Я не знал, что так будет. Когда ты правил, было так же? — Потому-то я и не правил, — мрачно смеется Эдмунд, — нагляделся на брата и сестру. Люси была такой же, ее сердце тянулось в лес, к рекам, дриадам да наядам. Она любила уходить вечерами и возвращаться поутру, а потом из-за краев туфель у нее выглядывали повязки. — Почему? — каждый раз спрашивает Каспиан, хоть и знает ответ. — Она танцевала всю ночь напролет, не обращая внимания на камни и ветки. Я проследил за ней однажды. Смеялась, пела, плясала вокруг костра… Иногда Каспиан поддается искушению и приходит к «Покорителю зари», проводит рукой по борту, а потом как можно быстрее возвращается в замок, пока тоска и желание сбежать не захватили его целиком. Когда после одной из таких прогулок он идет вверх по склону и перед глазами у него вовсе не укрытая опавшими листьями земля, а морская гладь, — тогда его легко трогают за плечо, он резко оборачивается и наполовину вытаскивает меч из ножен, прежде чем понять, что перед ним, в широком плаще с капюшоном, стоит королева. — О чем вы печалитесь, ваше величество? — тихо спрашивает она. — О своей свободе, — неожиданно для себя признается Каспиан. Они медленно поднимаются к замку, королева одной рукой придерживает подол платья, а другой опирается на руку Каспиана. Её плащ стелется по земле, его — вьется, колышется у щиколоток; короткий, не придворный, но боевой. — Стране нужен наследник, — замечает королева. — Вы не можете уйти, пока у вас не будет сына. Каспиан не пытается отрицать: кому, как не его жене, понять, сколько он уже мечтает снять опостылевшую корону. — Прикажите своему, — королева на мгновение запинается, — милорду Эдмунду… Пускай он позволит нам иметь ребенка. Тогда вы будете вольны. Каспиан не отвечает, но ее слова не желают оставлять его. Когда на замок опускаются сумерки, он глядит в огонь, перебирая волосы Эдмунда, пока тот, словно кот или даже лев, лежит на ковре перед камином, и наконец спрашивает: — Так это из-за тебя у нас нет детей? Эдмунд приоткрывает один глаз и хитро смотрит на него. Молчит. Но не отрицает. — Я мог бы и сам догадаться, правда? — вздыхает Каспиан. — Что это? Заклинание? Заговор? — Отвар, — Эдмунд жмурится, потягивается, ныряет под его ладони, подставляя виски и затылок. — Ты всё что угодно из моих рук примешь, не вини себя. — И ты этим безнаказанно пользовался… сколько? Шесть лет? Семь? — Десять, — бесстыдно поправляет его Эдмунд, — с того самого дня, как ты женился. Двери на балкон распахнуты, из них дует прохладный осенний ветер, взвивая пламя в камине, но Каспиану не холодно. — Но зачем? — Это она надоумила тебя? — уходит от ответа Эдмунд. — Если ты уйдешь, оставив ей сына, она сможет править до его совершеннолетия. О, она действительно умна. Я по глупости её недооценивал… — Я не такой глупец, каким ты меня, очевидно, считаешь, — холодно перебивает его Каспиан и хочет уже убрать руки, но Эдмунд берет их в свои и легко сжимает. — Прости меня, мой король, — смиренно говорит он, хотя в уголках рта у него прячется явственная усмешка. — Я вовсе не пытался оскорбить тебя. — Так зачем? — Ты жаждал свободы, — серьезно объясняет Эдмунд, — но в то же время был не готов к ней. Загляни к себе в душу и спроси себя: еще вчера, до того как ты вспомнил, что мать твоего наследника может стать регентом, сумел бы ты уйти без сожалений и не вспоминать о том, что оставил позади? — Если бы я вспомнил об этом раньше… — Ты был не готов, — твердо повторяет Эдмунд. — Даже вчера ты был еще не готов. Поверь мне. И Каспиан верит, не знает почему, но верит, как делал всегда. Да и в самом деле, когда это оборачивалось для него чем-то плохим? Тем вечером он не пьет отвар, и следующим, и следующим. Через полтора месяца королева просит его прийти на совет и там объявляет, что носит под сердцем дитя. День ото дня Каспиан наблюдает за ней, за тем, как округляется ее живот и становится неуклюжей походка, и считает минуты. Все распоряжения отданы, советники знают, что делать, и корона становится всё тяжелей. Во тьме душной июльской ночи от стен королевских покоев отражаются крики боли. Каспиан меряет шагами коридор. Эдмунд, он знает, уехал куда-то и даже не передал через слугу, когда вернется. С этим испытанием — посмотреть в лицо своим жене и ребенку и отвернуться навеки — ему предстоит справиться самому. Когда ему выносят плачущий сверток, он изучающе смотрит на сморщенного красного человечка, отдает его нянечке и заходит внутрь. Королева лежит на подушках, мокрая от пота, и устало улыбается ему. — Как вы назовете своего сына, ваше величество? Каспиан долго глядит на нее. В памяти вспышками мелькает их совместная жизнь, и всё яснее чувствуется неизмеримая благодарность. Он не знает, что было бы, зайди они тогда, много лет назад, на остров Раманду, но уверен: дочь Звезды его так просто не отпустила бы. Он убирает со лба королевы прядь влажных волос, кончиками пальцев проводит по щеке, открыто встречает её взгляд и улыбается: — Назовите его сами. Он ваш. — Рилиан, — шепчет она и смотрит на дверь. — Рилиан. Прежде чем выйти в коридор, он замирает на пороге и тихо, четко говорит: — Спасибо вам. Ветер из распахнутых окон взметает забытые на столе листы бумаги, колышет тяжелый балдахин над кроватью и выдувает золу из остывшего камина. На балконе тени гуще, и, когда Каспиан задерживает на них взгляд, они сползаются в человеческую фигуру. Эдмунд выступает вперед, едва освещенный дрожащим огнем свечи в руке Каспиана, закутанный в плащ, почти неразличимый на фоне беззвездного неба. — Моего сына зовут Рилиан, — голос Каспиана звучит неверяще даже для него самого. — И я… Он ставит свечу на стол, огонек которой мгновенно гаснет, больше не прикрытый ладонью, и снимает корону. Он снимал ее тысячи раз: перед сном, перед купанием, просто когда возвращался к себе в комнаты. Но сейчас простое действие становится, как это помнит Каспиан по рассказам Эдмунда, катарсисом. Вдруг ему куда легче дышать, и плечи расправить — больше не мучительно сложно, и оказывается так просто бросить корону на постель, чтобы протянуть руки к Эдмунду. — Будет Конец, — говорит тот. Каспиан чувствует тяжесть его взгляда и легко может угадать выражение потемневших глаз. — Ты сможешь попасть в Страну Аслана вместе со всеми, ты чист и светел. Аслан с радостью примет тебя в свои объятия. — Я не хочу. — Уйдем со мной. — Куда? — В ночь, в море, в тени — куда захочешь. Я покажу тебе то, что не мог раньше, но если ты откажешься от Конца… Каспиан тянется к нему, но ноги будто примерзли к полу. Мысли мечутся, словно стая вспугнутых птиц: как они будут здесь без него, как же «Покоритель зари», в честь кого его жена назвала своего сына… Каспиан зажмуривается, глубоко вдыхает и — отпускает. И делает шаг.