Не волнуйся, я привыкший

Енох ненавидел эту жизнь. С детства он был странным ребёнком, за что его не особо любили даже родители, не говоря уже о соседях, знакомых и прочих людях. Затем началась война, так О’Коннор потерял дом и попал в детский дом к мисс Перегрин – доброй, мудрой и удивительной женщине-имбрине. Этот детский дом отличался от других тем, что жил своим временем. И в нем жили странные дети. Поэтому Еноха больше никто не дразнил, никто не смотрел на него со страхом или ненавистью. Казалось, жизнь должна налаживаться, но наступили долгожданные шестнадцать лет. День, когда у каждого человека на запястье проступают самые первые слова, сказанные самой лучшей второй половинкой в первую встречу. И всё бы ничего, но слова «Не волнуйся, я привыкший», вытатуированные витиеватыми буквами на левом запястье Еноха явно намекали на мужской пол второй половинки. Парень усердно думал, чем так не угодил судьбе, что она решила над ним так поглумиться. Поэтому рубашки с длинными рукавами, наручные часы, какой-нибудь браслет – все это стало обыденным для Еноха, лишь бы скрыть эти чертовы слова. А вот всех остальных странных детей в шестнадцать лет эта участь обошла стороной. Мисс Перегрин объясняла это тем, что ребята попали в Петлю в слишком раннем возрасте, поэтому их судьбы идут другим путём, а вот Енох единственный, которому удосужилось нести «клеймо» жизни. Дети первое время очень часто приставали с просьбами показать им надпись, но потом с годами отстали. Только Эйб всё глумился: слова были у самого молчаливого и нелюдимого из них. У Портмана же тату не было. Каждый год Енох надеялся, что его вторая половинка помрет где-нибудь и слова исчезнут. Но на протяжении уже десятилетий надпись ни на тон не посветлела, всё так же выжигаясь на бледной коже угольно-черными завитками. Но, смирившись, О’Коннор всё же со временем стал относиться к этому не так значимо, поскольку новых лиц в Петле не могло появиться. Странных детей стало гораздо труднее искать, ибо их было всё меньше и меньше, поэтому мисс Перегрин перестала покидать дом, оставаясь со своими верными подопечными. И это озеро идиллии оставалось бы гладким, если бы не одна маленькая капля, потревожившая это спокойствие. В Доме странных детей нарисовался внук Эйба. *** Джейкоб всю свою недолгую жизнь слыл странным малым. Выглядел младше своих лет, хрупкий, отстранённый, словно не от мира сего. Да и верил во всякие детские сказки. Многие недоумевали, как Портман смог подружиться с отъявленным сорвиголовой Рики Пикерингом, хотя, чего там недоумевали – некоторые были уверены, что там дело не только во взаимовыгодном союзе, а несколько в другом. Но слухи всего лишь оставались слухами. А появившиеся слова на запястье Рики, когда тому стукнуло шестнадцать, почти полностью развеяли все подозрения. Джейк тогда завидовал другу, поскольку тот узнал свои заветные слова. Хотя Пикеринг заверял, что когда слова проступали на коже – боль была адская, словно тату набивали всерьез. Однако Портман всё равно настаивал на своем. Слишком романтичной Джейк был натурой, поэтому так хотел увидеть эти первые слова. Но жизнь свернула с романтичного пути. Смерть дедушки, психиатр, ссора с лучшим другом, полное безразличие родителей – всё это обрушилось лавиной на несчастного подростка с неокрепшей психикой. Поэтому парень не заметил, как подкралось шестнадцатилетие. И почти весь день запястье неимоверно жгло. Каждый час на коже проступали витиеватые линии, складываясь в буквы, что в свою очередь складывались в слова. И к концу дня рождения на запястье красовалось: «Ну что, тебе у нас не по себе?». В этой фразе прямо чувствовалась язвительность. Из-за этого Джейк приуныл ещё сильнее. Видимо, его пара какая-то девочка с очень трудным характером, с которой придется долго налаживать отношения. Но, скрыв слова напульсником, напрочь отказавшись показывать их родителям, ссылаясь на личные секреты, Джейк вернулся к более насущным и более важным для него в данный момент проблемам. Остров Уэльса нагонял ещё больше уныния, хотя, казалось, куда больше. Найдя дом, в котором дедушка провел свое детство, разрушенным, Портман понял, что было, куда больше падать духом. Однако следующий день просто перевернул всё с ног на голову, когда Джейкоб очутился в тысяча девятьсот сорок третьем году. В Петле. Со странными детьми, о которых так много слышал от дедушки. Которые настоящие, а не выдумки, как заявляли об этом все. Мисс Перегрин была удивительной женщиной, что курила трубку, производила верные расчеты и следила посекундно за порядком в доме. А дети были с точь-в-точь такими же поразительными странностями. Завораживал дом, сад вокруг него. От всего веяло чудесами, что развеяли продолжительную меланхолию Портмана. Джейк гулял по дому. Когда он проходил мимо какой-то комнаты, то наткнулся на Оливию, которая хотела ему что-то показать, потянув за собой. Парень хотел было возразить, но, увидев работающего за столом Еноха, остановился прям посреди комнаты, смотря на какую-то куклу, собранную из разнообразных частей. О’Коннор лениво и как-то зло скользнул взглядом по гостю, безмолвно отведя ладонь за спину, в которую Оливия тут же положила какой-то инструмент, которым кукловод тут же воспользовался, дорабатывая куклу. - Ну что, тебе у нас не по себе? – первые слова слетели с уст Еноха. Казалось, даже для самого парня было неожиданно то, что он сейчас произнёс. Но сказал, так сказал. А вот Джейк, побледнев, съязвил не задумываясь, ибо мысли его улетели в никуда, едва услышав чужие слова. - Не волнуйся, я привыкший. Тут настала очередь Еноха удивленно оторваться от своей работы и посмотреть в голубые и наглые глаза этого дерзкого мальчишки, из-за которого он, Енох, страдал уже почти сотню лет своей жизни. Парни смотрели друг другу в глаза без единого слова. Между ними словно пробегали искры. Оливия, обеспокоившись этой паузой, тихо окликнула ребят: - Джейк, Енох? – посмотрела она сначала на первого, потом на второго. - Да, Оливия? – оторвался от игры в гляделки Енох, посмотрев на девушку. - Всё хорошо? - Замечательно. Подай мне ту банку с сердцем, я хочу показать одну игру, - а затем Енох уже обратился к Джейку, что до сих пор с замиранием сердца смотрел на парня, сидящего перед собой, отвечая на дерзкие слова: - Ой, я не волнуюсь, однако дам совет, как мужчина мужчине, если ты собираешься остаться здесь только из-за Эммы, то знай, она зареклась не влюбляться. Однажды ей разбили сердце, - и опять слова вылетали раньше, чем О’Коннор успевал их обдумывать. Что за бред он несёт? Однако уже сказал. - Что ты делаешь? – проигнорировал выпадку Джейк, как и внезапные ключевые слова, указывая на кукол. - О, сейчас начнется удивительное, моё любимое, - усмехнулся кукловод, засовывая по небольшому сердцу в каждую из кукол. Те поднялись, словно были обычными живыми организмами, а не сборкой из непонятно чьих частей тела, и начали сражаться между собой. В конце концов одна из кукол победила другую. Оливия прыгала от восторга, наблюдая за битвой. - Это моя странность, - пафосно произнёс Енох. – Я могу забрать жизнь у одного и вдохнуть её в другого. Эти куклы делают всё, что я им прикажу. - «Франкенштейн», - подумал Джейк, но вслух сказал другое. – Жуткая странность. - Какая есть. - Скоро будет ужин, - прервала Оливия неловкий разговор. – Я пойду. - Хорошо, - только и произнёсли парни одновременно, при этом сразу покосившись друг на друга. Как только девушка покинула комнату, первым разговор начал Енох, поднимаясь из-за стола. - Ты. Даже. Не. Представляешь. Как. Я. Ненавидел. Тебя. Все. Эти. Годы. – С каждым словом О’Коннор подходил к Джейку, взяв того за левую руку, поднял выше по руке напульсник, оголяя черные завитки слов. Мягко огладив свои же, минутой ранее сказанные слова, Енох резко поцеловал Джейка. Сам Портман охотно ответил. Не было сейчас ничего для него странного в том, что он позволил посмотреть на вытатуированные слова, ибо на любую чужую попытку, будь она даже во сне Джейка, дотронуться до левой руки, парень одергивал её и защищал всеми силами. Не было ничего необычного в том, что он целуется с парнем, которого знает от силы полчаса. Причем вместо хороших слов любви он получил совершенно обратное, но это мало волновало. Отпрянув от Еноха, Джейк оголил тому левое запястье, как будто ещё были сомнения. Но, улыбнувшись, Портман увидел только эти злосчастные ехидные слова: «Не волнуйся, я привыкший».