Целитель

«Это тактика победителя – заставить своего врага думать, что ты все делаешь правильно» к/ф «Законопослушный гражданин»

2025 POV Wyatt Бежать больше не было сил. Так же, как и выбора. И я бегу. В который раз за эти годы? Я знаю эту дорогу так хорошо, что могу не задумываясь рассказать, где и какая кочка. Ноги сами привычно несут меня по вымощенной каменистой дорожке вдоль ровно подстриженных кустов каких-то цветов. В груди разливается привычное чувство страха пополам с благоговением. Я уже давно забросил мысль понять, почему именно это место на меня так странно действует. Просто я иду сюда из раза в раз, стремясь почувствовать то, что я никогда и никому не показывал. И не покажу. Кроме тебя. Но ты не хочешь этого видеть. Не хочешь замечать того, как сильно я страдаю. Из-за тебя. Я так сильно пытался понять, от чего же твоя любовь ко мне сменилась таким неприкрытым и жалящим ядом отвращением. Почему я не заметил, как это произошло?! Почему я не смог предотвратить это?! Ведь я, именно я долгие и счастливые годы наблюдал за тобой, буквально растил тебя, из-за всех сил старался заменить тебе родителей и дать то, в чем ты так нуждался. И я давал. Столько, сколько мог. Нет, я не просил быть мне за это вечно благодарным и даже сейчас не прошу. Все чего я так хочу, это твоего присутствия, твоего общения, слышать твой прекрасный голос и понимать, что ты рядом, не потому что я этого хочу. Ты возле меня только потому, что ты сам этого хочешь. Но нет. Ты уже долгое время этого не хочешь. И я даже не пытаюсь понять почему. Уже поздно что-либо менять между нами. Задумавшись, не сразу осознаю, что я пришел. Туда, откуда все началось. Снова и снова возвращаясь к этому дому, я стою и жду того, что, наконец, пойму от чего именно это полуразрушенное, но все равно такое красивое здание так привлекает меня. Может эта мысль постигнет меня сегодня? Нет, вряд ли. Свет неуловимо меняется, и я даже не успеваю закричать, как понимаю, что опоздал. Снова. Тело медленно оседает на пол, дергаясь в последних предсмертных конвульсиях. А я просто стою, просто смотрю на то, как глаза гаснут, а белоснежная от природы кожа приобретает голубой оттенок. Я не знаю, сколько простоял вот так, глотая свой собственный крик и обжигающие слезы, но как только я делаю шаг к еще не остывшему телу, то все исчезает. Медленно и от того пугающе необратимо. Пальцы судорожно хватают холодный ночной воздух, колени предательски подгибаются, и я падаю. - Неееее… - … уходи, - чтобы затем с криком сесть у себя в постели. Сон. В который раз за последние месяцы я вот так с криком просыпаюсь в своей спальне? Холодной рукой провожу по мокрому от пота горячему лицу, понимая, что успокоиться и заснуть снова просто не смогу. Как обычно, 4.16 утра, а сна ни в одном глазу, хотя лег вчера, а точнее уже сегодня, очень поздно. Дела империи отнимают уж слишком много времени. А может это и к лучшему, на соблазн бросить все силы на твои поиски не остается времени. Как же я мечтаю о нашей с тобой встрече! Нормальной, без взаимных обид и упреков, без обвинений и неизбежного после этого мордобоя. Огни самого большого города так и манили ими любоваться, но я остался к ним невосприимчив. Возможно потому, что сам создал этот город огромным трудом и любоваться на него нет никакого желания. Так всегда – то, что забирает у нас много сил, то, ради чего мы не спим по ночам, впоследствии вызывает отвращение, а не желание собой гордиться. И этот город не исключение. Темно-зеленая плотная ткань, кажущаяся в ночной темноте почти черной, мягко шуршит, отделяя меня от зрелища за окном. А ведь кто-то там счастлив… Кто-то может жить каждый день по расписанию, приходя домой по вечерам к своей семье, зная, что они в безопасности тихо и спокойно доживут свой век в кругу своих детей и внуков. Таких людей сотни тысяч в том скоплении огней за плотной тканью портьер. И я к ним никогда не смогу относиться… Вдох-выдох, не надо так злиться, нужно успокоиться и взять себя в руки. Гнев и зависть еще никого не осчастливили. Даже наоборот, разрушили много отношений… Не стоит вспоминать, не стоит. Благословенная холодная вода скользит по телу, унося с собой не успевшее расцвести полным цветом неконтролируемое бешенство. Список дел на сегодня точно такой же, как и вчера. Все просто и понятно изо дня в день вот уже на протяжении четырех лет. Я перестал ждать каких-либо случайностей или форс-мажорных обстоятельств в виде новых восстаний. Кажется, кто-то тут хотел жить по расписанию, возвращаясь вечером домой к семье? Поздравляю, Уайет, ты уже. Вот только последнее тебе, как ни крути, не светит. Не в этом мире. Какая-то идея, шевельнувшаяся на краю сознания, так и остается недодуманной. Ааа, ну её! Потом еще появится. Пойду, устрою кому-нибудь веселую жизнь. Судя по всему, принцип «Почему кто-то счастлив, когда я нет» мой любимый в жизни. По крайней мере, я на это надеюсь. Уж лучше этот, чем «Убейте меня кто-нибудь, чтоб я не мучился». И вообще, лучше заниматься каторжной работой, чем иногда видеть то, от чего кровь стынет в жилах. И смерти тысяч тут совсем не причем… … И понеслось! Если день расписан по минутам и как две капли воды похож на предыдущий, то это еще не значит, что он пройдет быстро и без сюрпризов. Начиная с того, что обрушился квартал темных в Японии и, заканчивая очередным отчетом от Бьянки, от которого в равной степени хотелось и удавиться, и придушить кого-то другого голыми руками, и напиться, и бросить все и всех и помчаться на другой конец планеты, молясь, чтобы в этот раз пронесло. Но ничего из этого делать ни в коем случае нельзя. Не потому что от этого может стать еще хуже (куда уж еще сильней!), а от того, что ничего не изменить. И в очередной раз, сцепив зубы, сжав кулаки и буквально привязав себя к креслу в аудитории, где проходила очередная нуднейшая, но от этого не менее полезная конференция, я сижу и жду того момента, когда это закончится. Когда можно будет прочитать ту стопку бумаг и справок, переданных мне от феникса полчаса назад, а сейчас сиротливо лежащей на краю стола и едва не дымясь под моим пристальным взглядом. Надо поумерить свой пыл, а то я останусь без самой необходимой для меня информации еще на неделю. И тогда уже ничего не сможет меня удержать, чтобы навестить ту, которой я доверил самое ценное в своей жизни. В своем существовании, если быть честным хотя бы с самим собой. Многие считают, что если у тебя есть все, то ты счастлив. Многие считают, что если человеку дана власть над миром – то она всенепременно абсолютна. Ни то, ни другое неправда. Нельзя быть счастливым, если ты лишен удовольствия завоевания и адреналина охоты, невозможно оставаться довольным, если все пытаются тебя получить для того, чтобы похвастаться перед завистниками, побаловать свое самолюбие, не может человек радоваться тому, насколько жесток и расчетлив оказался его выбор и насколько грешными и низкими его помыслы. Да, человек не может этому радоваться и этого страстно желать. Но я же не человек… Как ты там меня называл? Монстром? Чудовищем, не способным никого любить? Извергом, погубившим все человечество? Отродьем, не стоившим того, чтобы появляться на свет? И ты прав был, милый, я действительно не способен больше любить, да и чувствовать человеческие чувства тоже. Больше не способен. А моя власть абсолютна, что бы там мне не казалось. И ты это знаешь. Лишь бы оказаться в спальне побыстрее, наедине с самим собой, подумать над тем, что я скажу тебе, когда мы увидимся. Эти мысли стали мне заменять сказку на ночь, эти мечты начали заменять мне жестокую реальность, а слова – побуждали желание жить. Хотя бы ради того, что бы сказать то, что я думаю. Чтобы увидеть в любимых изумрудных глазах подобие улыбки, а на красивом лице эмоции. Что бы увидеть в тебе хоть что-то, кроме той пустоты, в которую ты погрузился всем своим сердцем, всеми своими мыслями и чувствами. Пустота стала заменять тебе семью и друзей, одиночество – радости жизни. И все из-за меня, но не ради. Ты сделал шаг и исчез в темноте, оставив меня наедине с этим жестоким миром, который я сам создал, не желая признавать, что в итоге ты останешься прав. Ты всегда прав, но я не понимаю твои слова. Не в этот раз. И не в этом мире, наверное. Три дня. Только пережить эти три длинных дня, наполненных раздумьями и диким, практически неконтролируемым желанием сорваться к тебе, увидеть и понять, что не стало хуже, что ты до сих пор держишься, до сих пор живешь в этом мире, мыслями витая в далеких краях. Ты пока здесь, не со мной, но у меня в руках, и я отчаянно молюсь, чтобы это, пусть и наполненное одиночеством и грустью, время продлилось дольше. Да, тебе плохо, ты не в себе, ничего не понимаешь и не разговариваешь со мной, но я, по крайней мере, знаю ЧТО с тобой, а не часами смотрю на редкие фотографии и коротенькие записи, угадывая твое состояние. Ты теперь у меня и это уже навсегда. Я не отпущу тебе снова. Тогда ты ушел, и я понял, что совершил свою самую большую ошибку. Нельзя отпускать единственно родного тебе человека неизвестно куда, но известно почему. Ты многое мне высказал, все свои страхи и обиды, желания и мысли, сотрясаясь в истерике. И я впервые не знал, как тебя успокоить, что мне сделать, чтобы твой глаза перестали быть такого темно-зеленого, с синевой, оттенка, какими они становились всякий раз, когда ты был напуган или взволнован. Тебя трясло в припадке, а я держал тебя на руках, боясь вдохнуть и пошевелиться, хотя тебе требовалась помощь. Все, что я мог, так это молиться в своих мыслях, чтобы и этот случай закончился хорошо, чтобы беда, разгуливавшая долгие месяцы по пустым комнатам нашего дома, наконец, ушла, поняв, что здесь ей делать нечего. Но не пронесло. Твое дыхание медленно выровнялось, глаза посветлели, и в них не было больше этой холодной синевы, делавшей твои изумрудные глаза почти черными. Худое и угловатое тело подростка в моих руках обмякло, и я смог сделать свой осторожный первый вдох, боясь потревожить твое вымученное сознание. В ту ночь беда из нашего дома ушла вместе с тобой, или же ты предпочел остаться с ней. Три дня. И три ночи. Всего лишь. Раньше требовались месяцы для того, чтобы раздобыть хотя бы одну твою фотографию. Ты не так уж и часто выходил на улицу, не любил контактировать с кем-то, кто жил рядом или неподалеку от тебя. Ты всю жизнь был одиночкой, никого не подпуская к себе полностью. Это не было твоей врожденной чертой, скорее наоборот, ты был очень общительным ребенком, не мог и трех минут усидеть на месте. Ты вызывал улыбку у всех, кто тебя видел. Обычный, не в меру гиперактивный ребенок, любознательный, веселый. Ровно до четырнадцати лет. 13 ноября 2017 года, в день твоего рождения, в семь часов вечера умерла мама. А через три дня ее похоронили рядом с её самой младшей и старшей сестрами в фамильном склепе. А еще через несколько дней всей нашей маленькой семье стало понятно, что вместе с матерью мы простились и с Крисом. Он больше не был тем улыбчивым и любознательным ребенком. Он вообще меньше всего напоминал ребенка. Скорее маленького, агрессивного человечка, к которому сунься – и он тебя уничтожит одним только своим взглядом. И единственной тогда связной мыслью было то, что смерть мамы хоть и была для нас чем-то сродни концу света, самое страшное и ужасное было впереди. ****** Никогда не думал, что мне в голову придет такая мысль, но Криса нельзя оставлять наедине с Лео. Да, он его отец, да, по идее, он ему ничего не сделает, вот только что-то в доме все равно не так. Хотя «не так» уже давно, больше года, с тех самых пор, как мама… ушла из жизни. До сих пор в это сложно поверить, но от сильнейшего магического рода, от четырех, если считать всех, могущественных ведьм, в живых осталась только одна, и никому не хотелось оказаться на её месте. Чувствовать и буквально видеть смерть своей семьи, своих любимых сестер, похоронить их своими руками и остаться существовать в этом мире без любимого человека, без детей, одной. Невыносимо. У меня хотя бы есть человек, которого я безумно люблю, кто позволяет мне понимать, что не зря я все еще здесь, с семьей, а не где-то там, постигающий все тонкости этого мира, своей силы, силы света в своей душе. Я остался ради тебя, Крис, и не жалею об этом. Я пропустил, возможно, единственную возможность узнать все о природе своего дара, но никогда не расскажу тебе об этом, не заставлю тебя страдать еще сильнее. Тебе и так сложно, гораздо хуже, чем мне. Я, по крайней мере, могу излить душу тебе, рыдая, и не боясь услышать смех в ответ. Не будет никогда даже и тени насмешки или презрения, я в этом уверен. У тебя же нет такого человека. И я боюсь, что тот (или та?) единственный, кому бы ты доверял и любил настолько, что бы доверить свою душу, мысли и переживания, еще не появился на свет. Да, я знаю, что ты меня любишь, ты знаешь, что я в любое время готов тебя выслушать и помочь, чем смогу, вот только мы оба знаем, что ты не любишь, и никогда не сможешь любить меня так, как люблю тебя я. Мы не говорим об этом, нет в этом необходимости. И так понятно, что в глазах твоих я не увижу и тени того обожания, того обожествления и восхищения, что ты видишь в моих глазах, когда я на тебя смотрю. Поначалу я это скрывал. Незачем тебе знать, насколько моя любовь к тебе оказалась неправильной, вот только я не учел, что уж больно проницательным ты уродился. Пару месяцев, пару десятков ненормальных взглядов с моей стороны - и ты уже интересуешься, отчаянно при этом краснея, все ли со мной в порядке. А врать тебе я не мог никогда. Меня трясло от страха, я начал заикаться, объясняя ситуацию. И ты не ушел. И мне очень-очень хочется верить, что из-за меня, а не потому что тебе не к кому идти. Все-таки тебя нельзя оставлять наедине с Лео. Я не знаю, насколько его мозг пропитался алкоголем, который он принимает на грудь каждый день, но вот каждый раз, возвращаясь домой, я понимаю, что совершаю ошибку, уходя из дома каждое утро. Я стараюсь всеми силами сделать так, чтобы хотя бы дома Крис чувствовал себя хорошо, насколько это вообще возможно, но каждый вечер возвращаюсь к одной и той же картине: пьяный и умирающий от горя отец и мой братик, боящийся со мной иной раз даже разговаривать. Причину этого неведомого страха я отчаялся найти уже давно, у Криса спрашивать бесполезно, он не отвечает на мои вопросы почти никогда. А спросить у тети Фиби, как у психолога… Ага, с тем же успехом можно было бы спросить что-то у отца вечером, когда в его крови растворилось уже порядка 2-3 литров виски или коньяка. В такие моменты он даже не помнит, как его самого зовут, не говоря о том, сколько у него сыновей и как их имена. А уж о проблемах… Хотя наверное именно ради того, чтобы не помнить НИЧЕГО он и пьет… Я мимолетно заглядываю на кухню, понимая, что нового ничего не увижу. Все та же батарея бутылок, гора битой посуды и в центре этого – отец, собственной персоной. Даже не повернулся ко мне. Ааа, ладно! Не больно-то мне нужно твое внимание, алкоголик. Лучше и гораздо важнее знать, как там Крис. Что-то противное шевелится в груди, давая понять, что лучше бы мне поторопиться. На первый взгляд, все хорошо. Малыш сидит за столом, что-то рисуя. Спокойная, мирная картина, вот только мой взгляд зацепила напряженная его спина и то, как ожесточено он выводит карандашом по листку бумаги. Медленно, боясь напугать, иду к тебе, но под ногами что-то начинает противно хрустеть. Зеркало. Разбитое. Какого?.. - Я уронил, - сиплый, наверняка от долгого молчания, голос поражает меня. - У тебя зеркало висит в ванной, почему осколки валяются здесь? – от взрыва паники я чуть не ору во весь голос, а в голове одна мысль: «Лишь бы ничего не случилось, хоть бы все было хорошо, пожалуйста». Ты пожимаешь плечами, мол: «Не знаю я ничего». Сердце бьется как сумасшедшее, чувствуя беду, но умом я верю твоим словам. Если ты говоришь, что все хорошо, то у меня нет никаких оснований тебе не верить. Вот только сердце не обманешь.****** Утро наступило так же безжалостно, как и вчера, но единственная мысль, которая пульсировала в моей голове была: «Осталось два дня, всего два дня». Не много для человека, умеющего терпеть, но безумно много минут и секунд для того, чьи мысли не двигаются с места вот уже пять дней, застряв на леденящей душу картине. Не сказать, что бы это было единственное такое вот воспоминание в моей жизни, но все, что связано с тобой, заставляет мою кровь либо застывать в ужасе, либо закипать в гневе. Либо мерно течь и плавиться от нежности. Все то, что ты сказал тогда, давно, три года назад – а точнее кричал – было странным. Не потому, что это было неправдой, не потому, что твои эмоции зашкаливали, хотя ты и так был на редкость темпераментным, не из-за того, что случилось после. Все было странным. Словно подстроенным, сфабрикованным. Это был театр одного актера. Я до сих пор пытаюсь разобраться, что же творилось в твоей голове. Рассматривание и анализирование картины с разных точек зрения не очень помогают. С моей, с Бьянкиной, с Фелишиной позиций все просто и понятно. Все мысли и чувства как на ладони. Но ты… Ты все спланировал, взвесил каждое слово, что бы затем сделать так, словно ты все придумываешь на ходу, словно все твои слова – чистая импровизация, возмущение и гнев в твоих криках были почти осязаемыми и не заставляли сомневаться в их подлинности. Тогда что же меня так насторожило тогда? Я всегда знал, что ты гениальный актер, но чтобы настолько… Единственное, что я могу сказать – ты опять сбил нас с толку. Гений недоделанный… Теперь разобраться в твоих мотивах почти невозможно. Для этого нужно найти эмпата сильнее тебя, который смог бы бережно, не причиняя вреда, «залезть» тебе в голову, вытащить необходимые сведения и также бережно «вернуть» все на свои места. Но мне все чаще кажется, что это невозможно. В последние месяцы начинаю подозревать, что ты один такой на планете. Слишком сильный в этой мыслительно-чувственной ерунде, именуемой эмпатией. Чересчур сильный. Настолько чересчур, что я всерьез подумываю о том, что ты, мой долбаный гений, что ты не только можешь за одну секунду, порывшись в чужом сознании, достать на свет Божий то, что достать кому бы то ни было другому с такими же как у тебя силами просто невозможно. Ты, по моим предположениям, еще и ясновидящий. Да-да, и это самое грустное и одновременно страшное во всей этой, не внушающей никакой надежды, ситуации. Иметь дело с настоящим ясновидящим мне хочется сейчас меньше всего. Хотя, наверно, иметь дело с тобой непосредственно сейчас не получится. Ты слегка не в себе. И это облегчает и затрудняет все одновременно. Разобраться, разложить все по полочкам, рассмотреть на предмет пропущенных деталей – вот, что мне хочется сделать как можно быстрее, но не получится. Без твоих объяснений, твоих мыслей и рассуждений это вроде бы простая задача ставит меня в тупик. Ничего ты мне никогда не скажешь, ничего не покажешь и не расскажешь, вытащить из тебя информацию насильно я (как и кто-то другой, посильней) не смогу, а делать больше нечего, думать не о чем, читать нечего. Тупик. Продержаться всего два дня… ******* Время имеет такую привычку, как замедлять свой ход, когда страстно желаешь, чтобы оно «бежало» как можно быстрей. Остался день, точнее всего одни сутки. Это пугало, волновало, бодрило и злило одновременно. Я как раненый тигр в клетке метался по комнатам особняка, пугая своим видом его обитателей. Но, даже не видя их страха воочию, я его ощущал и это меня злило. Хотя не только это. Какой-то частью своего сознания мне хотелось выплеснуть мучавшие меня чувства на кого-то, кто не дал бы мне сдачи, коротко и безжалостно заставляя меня заткнуться. Нет, я с упоением врывался в помещение, надеясь, что кто-нибудь, хоть кто-нибудь как-нибудь отреагирует. Но нет! Жестко выдрессированная прислуга не обращала на меня никакого внимания, только если я к ним обращался лично и напрямую. Не иначе, как наученные горьким опытом. Напиваться мне нельзя, завтра такой важный день, я должен быть «чист», приходя к тебе, сорвать зло не на ком, заняться нечем. НЕНАВИЖУ ЧЕТВЕРГ! Потому что в этот, в эти бесконечные четверги мне нечего делать, как фантазировать, мечтать, вспоминать, ностальгировать, роясь в своей памяти. Мое сознание должно быть «чистым», именно поэтому я сейчас спокойно, без нервов, заставлю себя пойти в спальню, полежать перед сном, читая какую-нибудь «легкую» книгу, где нет мата и насилия («чистота» превыше всего!) и лягу спать, не забыв при этом выпить ромашковый чай с растворенными в нем двумя каплями снотворного. А то меня же ночью на приключения после кошмаров потянет! ******* Пятничное утро встречает меня благословенным затишьем. Только с такие моменты понимаешь, как же хорошо просыпаться не от того, что тебя мучают кошмары, не потому, что действие алкоголя закончилось и организм требует либо продолжения банкета, либо заслуженного отдыха. Проснуться потому, что тело и сознание выспались, отдохнули и готовы к труду и обороне – вот оно счастье! Лениво наблюдать за тем, как смелые солнечные зайчики скачут по изумрудному шелку постели, слышать, как тихо и торопливо шуршат люди внизу, и думать, думать… Пятница всегда, даже спустя годы, ассоциировалась с чем-то хорошим, почти праздничным. И таким желанным. Весь день освобожден, благо есть на кого свалить дела, и можно – иногда очень даже нужно – заняться своими потребностями. Сейчас она одна – потребность в информации. Причем не только на бумаге в виде сухого отчета. Сегодня мне требуется впитывать новые и не совсем знания путем рассмотрения, ощупывания желаемого объекта. Как кого? Тебя любимого. Ради тебя живу, пора бы уже привыкнуть. До полудня почти час, необходимо позавтракать, освободить голову от лишнего, проветрится на легком утреннем ветерке в роще неподалеку, и вперед. Если бросаться в омут, то с головой, всем, целиком! ******* Десять… Кончики пальцев покалывает от возбуждения. Наконец-то! Девять… Прошла ровно неделя, а такое ощущение, что года два, не меньше. Восемь… Бьянка написала, что все по-прежнему, интересно, это правда? Семь… Конечно правда! Если бы что-то случилось, она бы мне сообщила сразу же. Шесть… Она же знает, насколько это для меня важно. Пять… Не верится, что наконец наступил этот день! Четыре… Скоро дойдет до того, что я буду безвылазно сидеть на кровати около часов и отсчитывать секунды. Три… Интересно, а почему её единственным условие при заключении нашей сделки было то, что я должен появляться у них ровно раз в неделю, не позже, не раньше? Два… Она что-то знает, чего не знаю я? Один… Да нееет, опять же, я бы обо всем знал… Или нет?.. Большие часы начали медленно и торжественно отбивать полдень басовитым голосом колоколов. Именно под них я таю в фиолетово-черных искрах. Хороший аккомпанемент, ничего не скажешь! ******* Звон до сих пор звучал у меня в ушах, хотя здесь его еще не было. В этом доме только-только пробило шесть утра, и солнце медленно, почти лениво, выползало из-за горизонта, оповещая о начале нового дня. Я старался не шуметь, при этом прекрасно зная, что никто не спит. Сам не знаю, что заставило меня тихо, на цыпочках, прокрасться по лестнице наверх, хотя я никогда раньше этого не делал. Чутье? Интуиция? Но до желаемой двери я не дошел буквально несколько шагов. Путь мне перекрыла изящная, но от этого не менее сильная девушка с длинными, светло-каштановыми волосами. Вопросительно подняв бровь, она немного раздраженно, немного сердито сложила руки на груди и по-прежнему молча ждала от меня объяснений. На какую-то долю секунды мне захотелось её оттолкнуть, уничтожить за то, что она так жестко и жестоко лишает меня самого необходимого сейчас. И еще одну долю секунды мне пришлось повторять себе, что она здесь не для того, что бы вот так эффектно делать то, на что решались считанные единицы, но и для того, чтобы делать то, что я не могу делать. Не могу не потому что не хочу. Я очень хочу, буквально жажду! А потому, что только она способна оказывать на него никакого воздействия. Только её сознание способно не только выдерживать чудовищные перепады настроения, от бешенства до апатии, но и чутко реагировать на то, что ему нужно. И давать ему необходимое, естественно. - Ну и что мы делаем? – спросила она, потеряв терпение. - А то не видно. Отойди! - её ехидство напополам с раздражением действует на меня как красная тряпка на быка. - Не ори! Я же говорила, сначала разговор, потом увидеть! Пошли вниз! – она шипела на меня как злющая кошка на чересчур любопытного пса. Наверно так это и выглядело… Взяв меня за локоть, при этом не забыв выпустить коготки в мою кожу, она повела-потащила меня назад к лестнице, а мне лишь оставалось грустно наблюдать, как желанная дверь исчезает из виду. Еще несколько минут, совсем немного. Жестом приказав мне сесть в гостиной на диван, она сама отошла к окну. Эта вроде бы её привычная манера поведения сегодня для меня была окрашена в темные краски тревоги и какой-то обреченности. Сердце пропустило удар. Не молчи! Скажи, что все хорошо! - Кое-что случилось, - начала она медленно. Нет-нет-нет, пожалуйста! - … Но все обошлось, ты не переживай. Он у нас мальчик сильный, сможет разобраться со всеми своими проблемами. Не без моей помощи, конечно, но мы справимся. - Что произошло? – мой голос, как всегда, когда я нервничаю, стал еле слышным. Моя неизменная детская привычка! - Легкий срыв. Ничего особенного, - Бьянка тоже тихо говорила, но в только появившихся лучах солнца это выглядело жутко. И мне внезапно стало её жаль. Наблюдать за все этим… Я не смог бы точно! Да, я отчаянно жажду быть рядом с тобой каждую свободную секунду, мечтаю сам вывести тебя из воистину ужасного и непроходимо темного лабиринта твоего закрывшегося сознания. Но… Но одно дело хотеть этого, наблюдать со стороны, не зная всех тонкостей, всего того, что она мне не рассказывает. А я ведь догадываюсь, что тут происходит. Твой «Легкий срыв» для меня и «легкий срыв» для нее – два совершенно разных понятия. Если для меня это нечто кошмарное, напоминающее вышедшую за рамки истерику, то для нее… Только по её внешнему виду я могу догадываться, какое же давление на нее произошло при этом. Что ей в очередной раз удалось пережить. Она была права – я не вынесу и половину из того, что может при этом она. Да, я могу одним взмахом уничтожить полмира, но при всем при этом моя сила и мой характер не рассчитан для такой тонкой, ювелирной работы. Сказать по правде, в Бьянке столько же эмпатических способностей, сколько и у меня, но есть одно «НО»: они любят друг друга. Только эта маленькая оговорка делает её сознание неуязвимым. Сильное и чистое, взаимное чувство позволяет её находится вблизи тебя 24 часа в сутки, не испытывая в большинстве своём никакого дискомфорта. Счастливица? Это с какой стороны посмотреть. - А на… - Нет, по-прежнему не реагирует. Мне жаль, - она повернулась ко мне, рассматривая мою реакцию. Она всегда одна и та же, но сегодня все какое-то неправильное и я даже не возьмусь объяснить почему. Она, похоже, не удивлена моим закаменевшим лицом. Едва приподняв уголки губ, она кивнула в сторону лестницы. - Как обычно, у тебя четыре часа. Ровно в десять я приду, и чтоб тебя здесь не было, - она грозно пригрозила мне пальцем и вышла на улицу. Я на секунду закрыл глаза, наслаждаясь тишиной. Как во сне, очень кошмарном и не прекращающемся сне, поднимаюсь наверх. С легким щелчком открываю дверь и с абсолютно пустой головой захожу в наполненную светом и теплом комнату. У меня всего четыре часа. ******* Комната, а точнее зала, была большой, теплой, зеленой. Нежные белые розы, едва-едва распустившиеся, стояли на каждой свободной горизонтальной поверхности в белых вазах. Тихо, уютно… Но только на первый взгляд.