Общество не принимает...

«Общество не принимает таких, как я,» — думает Псих, проходя мимо продуктового магазина. Общество не принимает сумасшедших невротиков, страдающих истерическими припадками. Общество ни за что не примет невменяемого человека. Общество не примет его, если узнает, что он — гей. Снег, слепящий глаза своей белизной, тихо и приятно хрустит под ногами. Черные ветви деревьев, на которых тонким слоем осел иней, легонько покачиваются. Сегодня довольно тепло и заметно, что снег начал подтаивать. Конец зимы уже наступает. Он тянет руку к ручке на двери здания «Магнит», продолжая свою мысль. Общество не принимает невежливых, раздраженных холериков. Общество не будет слушать о его проблемах. Общество никогда не поможет, не протянет руку помощи. Значит, руку помощи стоит искать лишь у своего плеча. В магазине тепло и вкусно пахнет едой. С урчащим желудком он сразу проходит в отдел полуфабрикатов, закупаясь бич-пакетами, а затем проходит в самый конец магазина, где лежат румяные и мягкие свежие буханки. Почему только хлеб и «Доширак»? Да потому что общество не приемлет бедных. Как и его начальник, который постоянно задерживает зарплату. Выходя из магазина, морозный воздух сразу обжигает ноздри своим холодом. Псих чувствует, что пальцы его рук начинают леденеть и нужно поспешить домой. Торопясь, он не сразу замечает какого-то потрепанного мальчишку, рыдающего ручьями. На мгновение Псих останавливается, пытаясь разглядеть дрожащую точку рядом с очередным черным-черным деревом. На мгновение он захотел подойти и спросить, что случилось. Но передумал. Это не его дело. Общество не принимает его так же, как и одиноких, плачущих детей. Он — тоже часть общества и ему нет дела до мелких, сопливых мальчишек. Почему-то от всей этой ситуации в нем начало накапливаться раздражение. Теперь походка Психа стала тяжелой и носками своих ботинок он разбрасывает снег. У него нет ни желания, ни времени, что бы возиться с ним. Нет, Псих, даже и не думай оборачиваться. У тебя хватает своих проблем. И все же… Горечь разливалась у него по горлу и затапливала легкие, заставляя их до боли сжаться. Если общество не принимает детей, если даже он, отвергнутый социумом, тоже игнорирует отверженного? Получается, он гораздо хуже равнодушного общества? Псих резко и стремительно оборачивается и идет в сторону того мальчонки, предпочитая не думать о том, что ему нельзя контактировать с детьми. Но, получается, что сейчас только он будет помогать ему…  — Эй, ты чего? — почему-то мальчишку становится до ужаса жалко. Псих никогда еще не чувствовал такого сильного сочувствия, как сейчас. Это, возможно, лишь из-за того, что сейчас он столкнулся с чужой проблемой один на один.  — Дядя… Помогите, пожалуйста… Я п-потерялся… — не справляясь с прерывистым дыханием, хнычет мальчишка. И заплакал еще сильнее.  — Давай-ка, вытри слезы, успокойся, а потом расскажешь мне все, ладно? — Психу не привычен свой собственный голос. Слишком добрый, отзывчивый, участливый и даже нежный. Он впервые не чувствует раздражение, всегда маячившего на фоне, или обволакивающего его сознание в момент гнева. Ничего подобного. Мальчишка немного успокоился. Псих с удивлением подумал о том, что человек — существо социальное. Поэтому, общество, получается, просто необходимо человеку. Каким бы холодным и равнодушным оно не было. Людям всегда становится лучше, если кто-то есть рядом. Даже Псих вместо раздражения чувствует лишь какую-то легкость от того, что рядом с ним находится живое существо.  — Рассказывай, — становилось холодно и нужно было разобраться со всем этим побыстрее.  — М-мы гуляли с мамой. Она ушла и сказала, что бы я подождал ее у того киоска. Меня позвали гулять большие мальчишки, а потом сказали, что бы я сторожил это дерево. Я долго сидел тут, но уже поздно, а они не приходили. А я забыл, где тот киоск и не знаю, в какой стороне мой дом, — редкие всхлипы немного мешали ему говорить, но, в целом, было понятно, что сейчас он держит себя в руках и не паникует.  — Свой адрес знаешь? — надеясь на положительный ответ, спросил невротик.  — Да, но взрослые не хотели мне помогать, — с заметной грустью проговорил он и, наконец, убрал руки от лица. Мальчик обладал миловидным лицом, пусть и заплаканным, красным от мороза и шерстяных перчаток. Несколько красных шерстинок так и остались на его пухлых щеках. Да и сам мальчик немного толстоватый и упитанный.  — Пойдем тогда. Куда прикажешь идти? — тон Психа стал жизнерадостным и мальчик несмело улыбнулся.  — На улицу Кукушаевой, к дому, похожему на букву «Г», а там к моей квартире, — Псих взял дрожащую ладошку в свою, такую широкую, теплую. Скрепя снегом, они поспешили на ту улицу.  — Привет, Псих! Это что, твой сын? — низкий голос заставил его обернуться. Док?! Он-то что тут делает? Все спокойствие вмиг улетучилось, Псих заметно занервничал. Он уже говорил это где-то в начале.«Общество не принимает геев». Так вот и она, та самая причина его очередной нестандартности. Тот, кто окончательно и бесповоротно удалил его шанс быть нормальным человеком. И, самое обидное и раздражающее, Док даже сам не знает, что наделал. Его вид привлекал невротика, а его спокойный характер обескураживал. Хотя, когда это огонь разгорался от ледяной воды, затапливающей костер? Вот и пациент чувствовал себя угасающим огоньком, которого усиленно топят в ледяной воде…  — Привет. Нет, он… Как тебя зовут? — злиться почему-то не получалось. То ли дело в том, что нервнобольной устал от всех этих эмоциональных встрясок, то ли осознание того, что рядом ранимый и весьма нервничающий ребенок, которого не хочется пугать своими «взрывами».  — Меня зовут Кирилл, — весь он как-то выпрямился.  — И так… Ты гуляешь под ручку с маленьким мальчиком, чьего имени ты не знаешь… Как-то это подозрительно, — Док усмехнулся и Псих сразу понимает, к чему тот ведет. Да как он смеет?! Что бы Псих, да позарился на несмышленого мальчишку! Что бы тот, кого он так любит, говорит такие вещи! Не слыханно!  — Да как ты смеешь даже думать о подобном?! Бесишь уже! Я… — он заткнулся, когда краем глаза заметив ребенка. Нет, при детях ругаться нельзя. Пусть даже это и противоречит принципам невоспитанного и диковатого Психа.  — Я просто пошутил, — виновато улыбнулся он, поправляя очки на переносице.  — Он потерялся. Веду его домой, — Психу начинало надоедать все это. Он устал и просто хочет поспать. И съесть то, что трясется в его пакете уже минут двадцать.  — Тогда, давайте я помогу вам? — выражение лица Дока стало еще более виноватым и беспокойным, чем прежде.  — Валяй, — равнодушно бросил невротик и быстрым шагом поспешил к следующей улице.  — А кто это? — спросил мальчик, даже и не подумав понизить голос. Тогда бы Псих ответил, что их сопровождающий — просто надоедливый идиот.  — Я его психолог, —  — А чем заболел… Псих?.. — мальчик, наконец-то, обнаружил странность имени Психа. Да. Здорово над ним подшутили родители.  — Ну, он много нервничает, — уклончиво ответил Док, не желая говорить о том, что этот самый больной в порыве гнева разносит половину его кабинета. Впрочем, Док не мог не отметить странные перемены в Психе. Рядом с этим ребенком он стал таким… заботливым и спокойным. Он даже завидовал Кириллу. Ох, если бы и Псих был так нежен и добр с ним… Но общество не принимает геев, как уже говорилось на протяжении всей этой истории. Общество не принимает отношения между доктором и его пациентом, тем более, если они оба — мужчины.  — О! Вот и мой дом! Спасибо, дяденька! Я побежал!.. — и, заливисто смеясь, мальчик ускакал в сторону подъезда.  — Знаешь, я удивлен, — прослеживая спину мальчика взглядом, пробубнил Док.  — Чем? — равнодушно и устало спросил Псих, ожидая еще одну дурацкую шутку от Дока.  — Тем, что ты умеешь быть ласковым. Ох, я даже завидую тому мальчику, — Псих резко встрепенулся, от очередного подобного намека. Почему Док так любит пошлые и несмешные шутки? Почему он должен выслушивать все эти шутейки, в тайне надеясь, что это не шутка? Знакомое чувство… Когда вроде бы и все равно, а вроде бы и нет. Когда плевать на последствия и когда хочется просто нестись вперед. Когда в состоянии аффекта готов броситься со скалы, что бы почувствовать, как воздух распирает твои ребра, как ветра подхватывают тебя своими порывами. И плевать ведь, что ты разобьешься.  — Хочешь, что бы я был с тобой ласков? — ехидно ухмыляясь, прошипел Псих. Усталость от долгой работы и недосыпа особенно сильно давили на него. И бросился на Дока, словно ястреб на мышь, притянув его за воротник его куртки. Обмерзлыми губами цепляется за него и языком обшаривает ряд ровных и белых зубов его доктора. Пальцы судорожно сминают воротник и плевать, если кто-то сейчас смотрит на них. Плевать, что, возможно, настал крах их хрупкой дружбе. Он, хотя бы, сможет почувствовать, какого это — целовать любимого человека. Пусть даже если это и будет последний раз, когда они видятся. Псих застыл от удивления, когда Док разжал свои челюсти и пропустил его во внутрь, отвечая на поцелуй. Язык заплетается о язык, Док протяжно стонет и Псих чувствует, что еще чуть-чуть и он потеряет равновесие от возбуждения. Он чувствует, как Док трется своей эрекцией о его бедро и осознает, что безумно хочется повалить психолога и трахнуть его прямо здесь, на снегу. Тем не менее, им все же нужен воздух. Они отрываются друг от друга и тяжело дышут, ошарашено смотря друг другу в глаза. Общество не принимает нервнобольных и невменяемых Психов… Общество не принимает отношения между Доками и их пациентами… Общество не принимает отношения между мужчинами… И тем не менее…  — Я люблю тебя, — шепчет Псих на ухо Доку, наклоняя голову и кладя подбородок на его плечо.  — Я тоже люблю тебя, — Док обхватывает его спину руками и сжимает в объятьях.