Nocturne No. 1

Следующим утром Лондон утонул в потоках дождя. Густые тучи затянули небо, тяжёлые капли стучали о крышу экипажа, грозясь вот-вот проломить обшивку. Раскрытый зонт тут же вырвало из рук, и на пороге дома номер двенадцать Ремус возник дрожащим и промокшим до нитки. Вода хлюпала в ботинках, стекала по плащу и волосам — у шляпы не было никакого шанса устоять перед ураганным ветром. — А, мистер Люпин. Доброе утро, — на этот раз экономка была много приветливее, она забрала у гостя верхнюю одежду и предложила подождать Блэка у камина, вручив перед этим очевидно заранее подготовленное большое полотенце. Ремус стащил сюртук и ботинки, поставив те поближе к огню, закутался в полотенце и сел прямо на пол, надеясь согреться и высохнуть до прихода Сириуса. Вряд ли тому захочется лицезреть в своей гостиной взъерошенного и полураздетого мужчину, который ещё вчера наглым образом пытался вломиться в чужой дом. Ремус стучал зубами и проклинал всё на свете. Он мог бы вообще никуда сегодня не выходить, кутаться в тёплый халат и пить горячий шоколад с молоком, но нелепое чувство ответственности перед незнакомым человеком буквально вытолкнуло Люпина за порог. — Я удивлён, что вы пришли, — сегодня голос Сириуса звучал тихо, вкрадчиво. Ремус тут же смутился своего вида и поднялся, плотнее закутываясь в полотенце, будто то могло заменить ему сюртук. — Сидите, я принёс чаю. Сириус протянул ему чашку и опустился на диван. Он не улыбался и не смотрел в сторону гостя, кажется, даже не заметив, что тот не обут и толком не одет. Ремус схватился за горячий фарфор двумя руками, делая поспешный глоток. Чай обжёг горло, и Ремус сморщил нос, но продолжил пить в надежде поскорее согреться. — Похоже, я заболел, — произнёс он, позабыв, что его не услышат. Таблички нигде не было, должно быть, Блэк и вовсе не собирался вступать сегодня в диалог. Отставив чай, Люпин нехотя влез в мокрые ботинки и отложил полотенце, напоследок хорошенько вытерев волосы. — Начнём? — он указал на фортепьяно, к которому и проследовал, стараясь не обращать внимания на холодную влагу башмаков. На этот раз инструмент был чист, на нём лежала аккуратная стопка нот, предназначенная для разучивания. Ремус пробежался взглядом по названиям и усмехнулся. Элементарные композиции для детей — что ж, с этим он справится. Вчера вечером Люпин всё-таки открыл крышку фортепьяно, купленного ещё дедом, и несколько долгих часов пытался вспомнить пройденное. Пальцы слушались плохо, мелодии получались рваными и неуверенными, ноты путались, и в конце концов Ремус так разозлился, что едва не сломал проклятые клавиши. Утром же, вновь оказавшись в доме Блэка, Ремус умудрился и вовсе забыть то немногое, что знал. Он поставил листы на пюпитр и коснулся клавиш, как робкий мальчишка впервые касается ладони понравившейся ему девчушки. В детстве Ремус не понимал, как из семи нот можно сложить новый мир. Как композиторам удавалось соткать из ограниченного количества клавиш целую вселенную — неповторимую и уникальную. Он не понимал и до сих пор, но теперь к одной неразрешимой загадке присоединилась другая — как Сириус Блэк умудряется ориентироваться в сложных дорожках октав, не слыша их? Ремус скользил по клавиатуре пальцами, снова и снова возвращаясь к этой тайне. Он прекрасно знал, что фальшивит, что ошибается, он начинал сначала, делал заминки и долгие паузы, перечитывая нотную запись. Однако Сириус не шевелился, он по-прежнему сидел перед камином, вытянув ноги, и смотрел на языки пламени, ласкающие раскалённые камни топки. Он не слышит, он ничего не слышит. Ремус вздохнул и опустил руки на колени, в полной тишине разглядывая пылинки в уголках клавиш. Это было по-детски наивно — прийти к потерявшему слух маэстро и просить его о помощи, зная наверняка, что тот не в состоянии её оказать. — Почему вы остановились? — Сириус даже не повернулся — Ремус мог видеть только его взлохмаченную макушку, не скрытую широкой спинкой кресла. — Урок ещё не закончен. Продолжайте. Ремус вздрогнул не то от холода, не то от неожиданности. Он растёр замёрзшие ладони и вернулся к нотам, хмуро склонившись над инструментом. Как? Как Блэк это делает? Эти мысли были слишком навязчивыми, они въелись и не хотели покидать его голову, они затмевали собой все прочие звуки, мешали игре и жужжали под ухом как огромная муха. — Выпрямитесь! Осанка — часть мелодии, не позволяйте вашим слабостям прерывать игру. Вы не видите клавиш? Тогда купите себе очки, — несмотря на свою глухоту, Сириус двигался практически бесшумно и ловко, не задевая предметов, не наступая на скрипучие половицы, не издавая лишних звуков, которые могли бы выдать и его присутствие, и его недуг. Оказавшись рядом, он со всей силы хлопнул Ремуса по спине, заставляя сесть ровно, и усмехнулся, будто радуясь своему невежеству. — Прямой позвоночник как проводник. Вы играете не только пальцами, вы играете всем телом. Нажимаете на педали — импульс идёт по струнам и вашим ногам вверх, к мозгу и рукам. Но если вы кривитесь, то импульс затеряется, вы не почувствуете отклика инструмента. Вы играете вхолостую. Вы не замечаете элементарных вещей — их не видят зрячие, их не слышат… — он замялся и криво улыбнулся, махнув неопределённо рукой. — С самого начала. Сириус отошёл и опустился на подлокотник дивана, теперь он следил пристально за каждым движением Люпина и постукивал ладонью по колену при каждой ошибке. От напряжения Ремус закусил губу — он ощущал скорее не отклик инструмента, о котором говорил маэстро, а боль во всём теле от натянутых из-за непривычной позы мышц. В детстве его часто ругали за нежелание сидеть прямо, за постоянную сутулость, за то, что читал он, едва ли не утыкаясь носом в буквы. От этой привычки Ремус не избавился и с возрастом, о чём, вероятно, вскоре пожалеет. Чем дальше Люпин играл, тем больше ему делали замечаний. От досады, боли в спине и руках, от усилий, которые ему приходилось прилагать, у Ремуса на глазах выступили слёзы. — Хватит! — он подскочил, чуть не опрокинув пуф, и сжал кулаки. — Прекратите меня критиковать. Вы… вы! Самодовольный индюк, вот вы кто. Вы ни черта не слышите! Откуда вам знать, что я делаю и как играю, а? Да я… я… — Я вас не слышу, — будто передразнил Сириус, улыбаясь. Широко, насмешливо, явно понимая, о чём кричит его новый ученик. — Если вы хотите сделать перерыв, достаточно позвонить в колокольчик, и нам принесут чаю, — он кивнул в сторону фортепьяно, на крышке которого стоял бронзовый колокольчик для вызова прислуги. Ремус тут же залился краской. Он медленно опустился обратно на пуф, протянул руку и позвонил, боясь поднять на Сириуса глаза. Опять! Он вновь повёл себя как мальчишка, который не желает учить уроки, как простофиля и дурак. А всё потому, что он никогда не сталкивался с настоящей бедой — Ремус всегда ясно видел, хорошо слышал, прекрасно говорил. Все эти чувства он принимал как должное, они были дарованы ему от рождения, он пользовался ими и никогда не задумывался, что случится, лишись он их. Миссис Кроули расставила на столе сервиз, поворошила поленья в камине и удалилась так же тихо, как и вошла. Сириус прикрыл глаза и сделал глоток чая, громко прихлёбывая. Ремус вздохнул. У него не было ни единого шанса извиниться, и это грызло его изнутри, буквально сводило с ума. Отставив чашку, он вернулся к игре, бездумно перебирая клавиши одну за другой — какофония обрела смысл, ноты встали на нужные места, сложились в знакомую с детства мелодию. — Frère Jacques, Frère Jacques… Dormez-vous? Dormez-vous? — Ремус улыбнулся уголками губ, напев стишок. Он любил эту песню, она была красива своей простотой и всегда приходила на ум, когда он задумывался о своём детстве. [1] Сириус повернулся. — Если вы такой любитель французских песенок, почему бы вам не сыграть мне «Авиньонский мост»? Но, увольте, танцевать я не буду. [2] — Прекратите издеваться, — вопреки своим словам Ремус рассмеялся. Сириус Блэк казался ему всё более очаровательным в своей беспардонности и абсолютном недружелюбии. Он был резким и мрачным, но чем больше колкостей он говорил, тем добрее выглядел в глазах Ремуса. Вероятно, всё это лишь защитная реакция, обоснованная болезнью, — Блэк спрятал сам себя в непробиваемую броню насмешек, которую едва кто-либо был в состоянии одолеть. Ремус начал заново и напел рифму на родном языке, затем повторил на немецком и сыграл без слов. С его плеч наконец-то спал груз неловкости, выдуманной ответственности и вины, которую он испытывал на протяжении нескольких дней, будто это из-за него великий композитор лишился своего главного инструмента — слуха. Ремусу сделалось легко, и ответная улыбка — без злости и сарказма, — мелькнувшая на лице Сириуса, окончательно его успокоила. — Завтра в это же время, — на этот раз Блэк не стал провожать ученика до дверей. Он закрыл крышку фортепьяно спустя две композиции, что означало окончание урока, и молча указал в сторону выхода. Ремус оставил на отполированном инструменте монеты, надел тёплый и высохший сюртук и вышел в коридор. Сириус не простился, только проводил его взглядом и тут же скрылся в неизвестном направлении, будто и не было никогда. Попросив миссис Кроули позвать кучера, Ремус ступил на мокрое крыльцо. Дождь так и не прекратился, он стучал по пузырящимся лужам, бил в окно и захлёстывал за шиворот, заставляя плотнее запахнуть плащ и повыше поднять воротник. Уже сейчас Ремус ощущал лёгкий озноб и поспешил забраться в экипаж, в котором долгое время трясся на кочках и ухабах, пока, наконец, и вовсе не застрял посреди размытой дороги. — В чём дело, Томас? — Колесо провалилось, сэр. Боюсь, мы тут надолго, — кучер виновато развёл руками. Ремус тихо застонал и выбрался наружу. Ему никогда ещё не приходилось толкать экипаж из ямы, стоя по колено в грязи под проливным дождём. Куски мокрой глины летели во все стороны, облепив волосы и лицо. Кучер кряхтел, графский отпрыск Ремус Люпин бранился так, что его крепкого словца смутились даже лошади, тревожно зафырчав. Ноги скользили, руки не слушались, тело предательски ныло, отказываясь повиноваться. Ремус впал в отчаяние, из последних сил наваливаясь на повозку. — Раз, два, взяли! Ну же! Чёрт бы тебя побрал! Экипаж заскрипел и, наконец, поддался. Оба мужчины, резко потеряв опору, рухнули в глубокую лужу. Грязная вода попала в рот — Ремус тут же ощутил на зубах скрипящий песок, защипала в глазах, заставляя жмуриться. Уже сидя у огня, закутанный в несколько слоёв покрывал, но всё ещё дрожащий от холода, Ремус проклинал сегодняшний день, дурацкие занятия музыкой и погоду, насланную на Англию непонятно за какие грехи. К вечеру стало совершенно ясно, что завтра и послезавтра, и ещё как минимум неделю он останется в постели, а это значит, что его попытки сблизиться с Блэком и поездка в город действительно были бессмысленными. Всю ночь Ремус Люпин провёл в бреду, обливаясь потом и стеная от боли, выкручивающей суставы. Появление утром доктора не облегчило его участь, но по крайней мере помогло наконец-то заснуть. Перед тем, как провалиться в сон, Ремус всё же успел шепнуть: «Скажите Блэку, что мне ужасно жаль». *** О чём именно сожалел Люпин, никто из присутствующих так и не понял. Ремус проспал до обеда, и когда вновь открыл глаза, то первым делом увидел дымящуюся чашку с супом, стоявшую на приставном столике. — Мозли, я не голоден, — прохрипел он, пытаясь перевернуться на спину. — Доброе утро. Ремус вздрогнул и зашевелился, сражаясь с одеялами и пледами, буквально придавившими его к постели. Этот голос… — Я не получил от вас телеграммы. Подумал, что вы опаздываете. Подождал за чаем до одиннадцати. И до двенадцати. После попросил узнать, в чём дело. К двум мне сообщили, что вы больны. Поэтому я приехал, — скрипнуло кресло, Сириус поднялся и подошёл ближе, кладя на грудь Ремуса блокнот и карандаш, — чтобы лично убедиться, правда это или ложь. Как я вижу, вам действительно нездоровится. — Какая проницательность, — проворчал Ремус, с трудом садясь. Он взял трясущимися руками блокнот и принялся писать. — Спасибо за беспокойство, мистер Блэк. Мой экипаж застрял вчера на дороге, и мне пришлось искупаться в грязевом пруду. Мне не понравилось. Вы давно здесь? Сирус слегка нахмурился, вчитываясь в неровные буквы, и хмыкнул. Немного помедлив, он опустился на край постели и потянулся к чашке с супом. — Около получаса. Нашёл у вас увлекательную книжицу. Ваш дворецкий сказал, что вам нужно поесть. Открывайте рот. Он сглотнул. Сириус на самом деле взял ложку, зачерпнул ею бульон и поднёс ко рту Ремуса с настолько невозмутимым видом, что тот захлебнулся вдохом. Но всё-таки подался вперёд и послушно открыл рот, в бешеном темпе строча следующее: — Я могу поесть и сам, мистер Блэк, — отбросив карандаш, он забрал у гостя и плошку, и ложку, с жадностью начав уплетать куриный бульон. За всей этой суетой и наигранным голодом Ремус пытался скрыть свою дрожь, волнение и ужас, окатившие его ледяной волной. Сириус не двигался, разглядывая не то узоры на супнице, не то что-то на руках, её державших. Разделавшись с обедом, Ремус залез обратно под одеяло, натянув то до носа. Ему было… страшно? Неловко? Или просто стыдно? — Не думайте, что ваша болезнь может служить оправданием. Даже смерть вас не спасёт от необходимости играть. Я наказал вашему дворецкому… — Камердинеру, — прошептал Ремус, всё ещё укрытый одеялом и уверенный, что сказанное никто и никогда не услышит. — ...следить за вашим режимом. Как только спадёт жар, вы сядете за клавиши и продолжите. Я даю вам две недели, — Сириус поднялся, взял с кресла книгу и направился к двери. — Две недели, чтобы выучить девятую сонату Моцарта. Хотя этого времени достаточно, чтобы написать собственные, — он помедлил, будто собираясь сказать что-то ещё, но только качнул головой. — А теперь — прощайте. Ремус откинулся на подушки и беспомощно застонал, сжимая в руке карандаш. Дверь за Блэком уже захлопнулась, но он всё ещё ощущал себя не в своей тарелке. Как общаться с этим человеком? И как убедить его, что из него, Ремуса, не получится Моцарта, как ни старайся. Он отбросил карандаш и посмотрел на блокнот, так и оставшийся лежать на груди. Мягкая кожа, качественная бумага. Должно быть, стоил целое состояние и был дорог хозяину — Люпин заметил, что некоторые листы замялись и припухли от времени, вероятно, внутри было немало исписанных страниц. Ремус неожиданно сам для себя притянул блокнот ближе и прижался к нему щекой. От книги пахло так же, как пахло в доме Блэка — пылью и полировкой. И музыкой. Кто угодно скажет, что у музыки нет запаха, но теперь Ремус знал — это не так. Сириус Блэк не просто жил музыкой — он был пропитан ею насквозь. И это было прекрасно.