Не шутка

— Ну и денек. И как только Испания до такого додумался... — устало сказал сам себе Россия, пытаясь как можно быстрее достать ключи от входной двери. Пальцы нервно подрагивали, и больше всего сейчас хотелось оказаться дома, в покое, и забыть этот день, как пресловутый страшный сон. Рука русского сжимала широкую крышку люка, чтобы хоть как-то скрыть слишком милое оранжевое платьице и те места, которое оно не закрывало. Редкие прохожие в шоке разглядывали двухметрового мужика в, мягко сказать, не мужской одежде, хотя потом, конечно, успокаивались, сетуя на то, что Первое апреля, бывает, чтоб его... К тому же, кто бы что не говорил, а платьишко Ваньке просто чертовски шло! Хоть и странно выглядело, но шло. Сегодня это все заметили. Америка вообще смутил Россию своими похотливыми глазками больше всех, и если бы Иван не смылся пораньше, то это могло бы кончиться либо изнасилованием, либо убийством, либо сначала первым, а потом вторым. Дверь со звонким щелчком захлопнулась, оставляя, наконец, этот крайне удивительный праздник за собой и просто спасая без того слабенькую психику Брагинского. — Наконец-то я дома... ха? Не заперто? — Иван, почесав затылок, вошел. Разве он не закрывал дверь на ключ? Наверное, в такой ненормальный день возможно все. Обречено вздохнув, Россия откинулся спиной на дверь, чуть было не съехав на пол, но остался стоять. Кстати, эти туфельки так неприятно и больно жмут... И только Брагинский потянулся к своим ногам, чтобы освободить их от просто ужасно маленькой для него обуви, как вдруг из другой комнаты послышался голос: — Братик! Ты вернулся! Внутри России все сжалось комком, а сердце, в ужасе, пропустило удар. — Только не это... Послышались торопливые шаги, и Иван лишь успел покрепче сжать крышку люка в руках, после чего в прихожей показался Николай. Белорус нежно и почти смущенно смотрел на огромный букет подсолнухов в своих руках, заранее приготовленный для любимого старшего братика. Ведь братик так любит подсолнухи, а Николай знает это лучше, чем кто-либо. Он бы для Вани сюда хоть целое поле принес, но Россия достоин гораздо большего. Целого океана из подсолнухов. Или космоса! — А я тут тебя жду... Украина дал мне ключи, и я вот проведать тебя решил. Я скучал... Вань, — Белорус чуть сильнее сжал цветы, любовно прижимая их к себе и пряча розовый нос и щеки в лепестках. Для всегда жесткого и сурового Белоруссии это выглядело даже очень мило, но для России он именно такой. Только для него. Через пару секунд Николай поднял глаза на брата, и прекрасный букет подсолнухов чуть не выпал из его рук. — Ваня… Брагинский вздрогнул. Смешные кремовые ушки на его голове покачнулась, а крышка люка могла бы треснуть от того, с какой силой сжались на ней пальцы русского. — Здравствуй, Коленька, а я тут, это... я пойду, переоденусь, да? Это просто такая не смешная шутка Испании! Первое апреля же! — Россия нервно хихикнул под пристальным взглядом белоруса и сильнее прижал к себе круглую железку. Брата он тут точно видеть не ожидал и был совершено не готов к подобному повороту событий. Но, что еще хуже, он представить не мог, что там сейчас щелкнет в голове у Арловского при виде этого платья, ушек и чулок, и чего вообще ожидать!? А тем временем на щеках младшего брата вовсю разгорелся румянец, сердце заколотилось, а кровь стала приливать ко всему, чему только можно. Способствовало этому слишком короткое платье, которое немного нелепо смотрелось на крупном теле, так же как и милые до крови из носа ушки. Взгляд Арловского обманчиво спокойно скользил по фигуре Ивана, по его открытым ключицам, по внезапно проявившейся благодаря платью талии, и по бедрам, которые, увы, Иван закрыл крышкой люка. Подол тоже был скрыт, но по торчащему краешку платья было понятно, что он мог только едва-едва закрыть выдающиеся места тела Брагинского, а на ногах можно было наблюдать чудесные светлые чулочки и рыжие туфельки на каблучках. Ваня действительно выглядел просто прелестно. — Коль, я пойду, сниму этот результат глупого розыгрыша, а то неловко так... а ты поставь цветы в вазочку, да? Они вон какие красивые, жаль будет, если завянут... — С испуганной улыбочкой сказал Иван и боком стал обходить брата, который во все свои синие глаза уставился на него. С нездоровым таким интересом уставился. Повезло, что лестница оказалась рядом, и Иван, резко сорвавшись с места, словно антилопа, заметившая охотившегося за ней льва, быстро рванул вверх по ступенькам. — Стой! — опомнившись, крикнул в след России Беларусь и побежал за ним, выронив даже последние цветы из рук. Подумай только! Это где это его Россия был в таком виде?! Что еще за розыгрыш Испании?! Николай был в таком шоке, что даже не сразу ощутил явный дискомфорт в штанах, которые, к слову, вдруг резко стали малы. Брагинский тем временем уже стучал каблучками по гладкому паркету в коридоре, в страхе прижимая к себе круглый кусок металла и думая, как бы только не поскользнуться на этих самых чертовых каблуках... Вскоре показалась дверь в его комнату, и когда русский, забежав внутрь, обернулся, чтобы ее закрыть, то в тот же момент оказался прижатым к стене. Железная крышка со звуком упала на пол и откатилась куда-то в сторону, отказываясь закрывать своего хозяина еще хотя бы немного. Открывать зажмуренные глаза не хотелось, но Иван все же сделал это. На него сверху вниз смотрели два сапфировых ока младшего брата, ведь из-за согнутых и подкашивающихся колен, русский оказался немного ниже него. Плечи больно сдавили чужие руки, и Иван оказался беспомощно вжатым в стену. Все бы ничего, будь на месте Коли хотя бы тот самый Джонс — русский без сомнений просто врезал бы ему и жил бы дальше спокойно, но перед ним ведь стоял милый младший брат, пусть даже пускающий в данный момент глазами яростные искры. — Где ты был в таком виде? Тебя кто-то заставил?! — Белорус уже мысленно прикинул, что сделает с тем несчастным, по чьей вине Ванечка оказался в таком положении, и пусть даже после всего будет море трупов и еще ручей. Русский же, всхлипывая, судорожно схватился за подол платья и, опуская голову, четно пытался скрыть слишком покрасневшие щеки и даже слезинки в шарфе. — Я же говорю, — всхлип, — это была шутка Испании... там все были так одеты... Россия столкнулся с суровым взглядом брата, вжимаясь в стену сильнее. — Пожалуйста, Коленька... — ох, знал бы Россия как действует это произношение имени на его обладателя. — Можно я сейчас переоденусь, а потом мы сможем поговорить об этом. Только спокойнее, да? Я заварю твоего любимого чаю... — с придыханием лепетал Ваня, чувствуя себя жутко неуютно. К нему осторожно прижалась горячая грудь Арловского, а его дыхание жарко касалось щеки. Боже, как же было стыдно и неудобно... Речь Ивана сбилась окончательно, когда Николай приподнял колено, раздвигая им ноги России, прижимаясь, и оказываясь в совсем теряющей границы близости. Русский дернулся, вскинув руки, но Николай тут же поймал их и, схватив за кисти, прижал к стене на уровне головы. — Коля! — жалобно воскликнул Ваня, сжавшийся от смущения и пристального взгляда младшего брата. Белорус невольно поддался соблазну рассмотреть Россию получше, уже не совсем вслушиваясь в то, что ему говорят. Гнев плавно сменило возбуждение, а мягкие ушки, белые рукава-фонарики и довершавший всю картину алый румянец на белых, будто детский, щечках, пробудили желание пожалеть и успокоить, а не ругаться. — Коленька, пожалуйста, — вновь всхлипнул русский, жмурясь. А синие глаза все жадно смотрели на бледную кожу плеч и шеи, с которой, во время бега, соскользнул шарф, почему у России и не получалось спрятать в него лицо. Ваня казался сейчас каким-то беспомощным, совсем нежным и милым. Белорусу крышу уносило к чертям, а русский не мог ничего сделать в этот момент, ведь он... он любил Николая. Как брата любил. А мысль об отношениях иного характера его пугала. — Вань, — Белорус коснулся кончиком носа чуть выше его шеи, вдохнул запах родной кожи. — Ты такой... — Не надо! Беларусь, отпусти... успокойся... Что же он делает? Это же неправильно! Ваня замер, прикрыв один глаз, не пытаясь даже унять дрожь в теле, а Арловский лишь еще раз восхитился, каким нежным и трепетным может быть его любимый братик. Он ослабил хватку на одном из запястий Ивана, освободил его и коснулся щеки, скользнул к шее. — Отпусти... ах, — Россия зажмурил глаза. Коленки задрожали. Освободившейся рукой Иван попытался остановить ладонь брата, но силы как будто его покинули. — Ванечка... — вновь прошептал Николай, а потом наклонился и коснулся грубыми губами его мягкой щеки. Россия что-то невнятно пробормотал, еще сильнее вжимаясь в стену, и всхлипнул, не зная, что же делать, и что вообще творит его Беларусь, ведь до подобного никогда не доходило. Перед глазами, точно искорки, мелькали солнечные зайчики из окна. Младший брат взял Ивана за подбородок, поворачивая его лицом к себе, и, секунду выждав, нежно накрыл его губы своими. Русский, в шоке распахнув глаза, задергался, но Беларусь крепко сомкнул свою руку на его плече. Затем он на секунду отпрянул, и снова прильнул к любимым губам, на этот раз уже в более страстном поцелуе. Его губы, теплые и влажные, они мягко скользили по белому лицу, так интимно и ласково, они заставляли дрожать. Слышалось громкое и сбивчивое дыхание Ивана, светлые прядки его волос спадали на лоб и глаза, на них играли кремовые блики солнца. Мужчина открыл глаза, сквозь мутную пленочку глядя на Николая. Иван положил руки ему на плечи, разомкнул губы, ведь сопротивляться брату стало просто не в его силах. Да и... чего таить, подобные касания от столь родного человека хоть и пугали, но делали так приятно... Вскоре Белоруссия оторвался от столь близких пухлых губ, коснулся губами скулы России, сцеловывая слезинку, опустился дорожкой поцелуев ниже, к шее, слегка прикусил кожу. Почти спокойно, аккуратно… действительно любовно. Россия же тихо поскуливал от особенно чувственных прикосновений. Пышная дымка удовольствия манила в себя окунуться, словно в розовое облако. Николай действовал смело, решительно. В живот России уже давно упиралось прямое доказательство его возбуждения, и это смущало еще сильнее. Но, не смотря на это, действия Николая не были грубыми. Руки Арловского уже не сжимали, а придерживали Ваню за плечи, пока сам белорус уже опустился к ключицам, с упоением целуя, почти захлебываясь кожей России. Воздуха вдруг стало там много... — Бело... руси... я-а-а-а... — Николай провел горячей рукой от груди, закрытой хлопковой тканью, до поясницы, немного отдаляясь, чтобы было удобнее целовать сильные плечи. Он скользнул ладонью под короткое платье и огладил бедро. Глухо шикнул от дискомфорта в штанах и снова поцеловал брата в губы, на этот раз грубее. Ваня, почувствовав его ладони у себя под платьем, громко ахнул, схватился рукой за подол платья. Ноги не слушались, готовые в любой момент подвести хозяина, и эти дьявольские туфли так сильно жмут, хотя это последнее, что беспокоили Ивана сейчас. — Любимый мой, — словно в трансе сказал Арловский, отпрянув от Ивана. — Любого уничтожу, кто обидит тебя... Горячее дыхание в районе шеи разбегалось по телу России мурашками, а эти слова закрадывались глубоко в душу. — Люблю тебя. Я люблю тебя! Подняв голову, белорус заглянул в приоткрытые глаза России и провел большим пальцем по его влажной нижней губе. Иван затаил дыхание. Его снова поцеловали. Горячие, горячие губы. На самом деле никто так не целовал Брагинского, как это делал Беларусь. С таким желанием, надеждой, будто бы со всеми вложенными чувствами. Николай повел руками вниз, огладил плечи, коснулся сквозь нежную ткань платья живота... он осторожно сжимал пальцы, стараясь сильнее почувствовать старшего брата, не причинив при этом боли. А Россия в какой-то момент просто взял и поддался. Чужие руки сводили с ума, а в слова было невозможно не поверить. Россия и сам любил его. — Коленька, — снова негромко повторил он, откинув голову назад, несмело запуская пальцы в волосы младшего брата. На щеках блестели слезинки, по телу напряженным потоком неслось возбуждение. Столько чувств смешалось в его душе, но ощущение неправильности происходящего таяло с каждой секундой. Россия ахнул, когда Николай поднял его на руки. Три шага — большая кровать. Персиковое постельное белье. Оказалось, русский от волнения перепутал комнаты и забежал в спальню Белоруссии, где тот размещался, когда оставался у России в гостях. Распластавшись на кровати, невинно и в тоже время совершенно развратно, Иван в своем платье и чулочках был невероятно потрясающим. Нежный румянец, округлые розоватые колени, сведеные вместе, сладкие пальчики, одна рука русского лежала рядом с его головой, а вторую он держал у себя на пунцовом лице. Николай не мог наглядеться на своего идеального и бесподобного старшего брата. Он не мог понять, за что судьба наградила его этим светлым персиковым чудом, и, что еще важнее, куда бы это чудо можно было спрятать от всего мира и чужих глаз. Россия молчал. Светлые ресницы подрагивали, смахивая слезинки. Зацеловать его румяные щеки хотелось даже больше, чем присвоить тело. Россия не закрывал глаз, когда брат покрывал его лицо нежными поцелуями. Ему казалось это чем-то таким нереальным, что можно было принять это за сон. Но Россия знал, что не спит. Николай коснулся пальцами ткани платья, приподнимая подол, оголяя ноги еще сильнее, восхищаясь красотой родного тела. Россия быстро отвел взгляд, сдавленно выдохнул и облизнул припухшие губы. А когда рука Николая под платьем накрыла возбужденный член, Иван дернулся и закусил губу, у него закружилась голова от пронизавшей все тело волны жара, и если бы не было так стыдно, он наверняка бы попросил еще, сильнее. Николай склонился над ним, вовлекая Ивана в новый поцелуй, с великим счастьем отмечая, что ему отвечают. Ладони белоруса скользили по телу, задирали и без того маленькое платье, под которым Арловский с восхищением увидел белые трусики. — Ты прекрасен... Белорус шептал нежные, а порой и бесстыдные слова на ушко Ивану, иногда покусывая мочку, наслаждаясь его шумным дыханием, а русский распалялся еще больше. — Еще, — все же не сдержавшись, просил Иван, когда брат осыпал его шею поцелуями, руками гладил тело, заставляя прогибаться в спине и почти стонать в голос от нетерпения. Николай немного сдвинул край платьица и обвел языком розовый сосок, прикусил, спустился дорожкой влажных поцелуев ниже, чувствуя, как милый старший брат сладко поддается навстречу. — Я люблю тебя. — Россия захлебывался воздухом, слыша эти слова. Он чувствовал, как Николай взял его руку в свою, как крепко сжал ее, как снова повторил свои слова любви. И снова... и снова... будто молитву. — Коля, — на выдохе сказал он и приподнялся на локтях. Арловский тут же наклонился и крепко обнял его одной рукой, опаляя жарким дыханием шею и ухо. Россия же вцепился пальцами в простыни и зажмурил глаза. Его фигура в платье казалась в некоторой степени даже женственной, Николай следил за каждым движением тела Ивана, за каждым томным взглядом помутневших от желания аметистовых глаз, таких глубоких и выразительных. Иван, уже почти не стесняясь, раздвинул перед Арловским ноги, и тот смело устроился между них, сжимая руками ягодицы старшего брата, ловя губами его сдавленный стон. Какой же у России голос... Николай терял рассудок, стоило только Ивану откинуть голову, разметав пшеничные волосы по подушке и сладко, протяжно ахнуть. На какие-то секунды Беларусь отстранился, исчезая. Сквозь затуманенный разум Брагинский слышал стук закрывающегося ящика возле кровати, а дальше снова обжигающие губы младшего брата. Ваня чувствовал их везде: на щеках, на чувствительной шее, груди, торсе... Николай не мог отказать себе в удовольствии зацеловать самого любимого и желанной человека всего и полностью, везде, каждый миллиметр, только платье немного мешало, но в тоже время и распаляло интерес. Желание охватило обоих. Иван упустил тот момент, когда белорус успел стянуть с него нижнее белье, оставив только чудесные белые чулки и уже не такие ненавистные туфли, о которых Брагинский забыл напрочь. — Ммм... Коля... — от ощущения внутри себя влажных пальцев Иван распахнул глаза. Николай сверху вниз смотрел на лицо своего брата, тяжело и сбивчиво дыша, и запоминал каждую эмоцию, каждое движение розовых губ и пушистых ресниц. Брагинский обвил руками шею младшего брата, заглядывая в его синие глаза, наконец-то доверчиво, но и с вопросом. — Ты любишь меня? — спросил он, целуя Беларусь в щеку, затем в край губ. — Правда, любишь? — Люблю. А потом Арловский вошел сам. Подготовленное тело все равно было невероятно узким и таким жарким. Россия стонал в голос. Стонал и хватался руками за плечи младшего брата, ища своими губами его губы, а после утягивал в страстный поцелуй. Стоны заполняли ставшую вдруг неимоверно душной спальню. Движения быстрые, но аккуратные. Слова одни и те же. И все это тонуло в золотых лучах заката и в легком и пышном одеяле цвета спелых фруктов. Николай любовно взял Россию ладонями за обе щеки, побуждая смотреть на себя, и Россия смотрел. Сердце бешено стучало под взглядом младшего брата и трепетало, открытое перед ним. Платье давно смеялось, рукава съехали вниз... В это время Беларусь смотрел на лицо брата с нежной улыбкой на губах, и с безграничным счастьем, наполняющим все его естество. Вот он, Россия, весь его. Весь и полностью его. Милый братик... его милый старший братик... Николай крепко прижал к себе Ивана, чувствуя, как он обнимает его в ответ, и начал двигаться резче, жарче. Удовольствие накрыло их обоих, гулкой волной захлестнув почти в раз, заглушая стоны и принося неимоверное наслаждение. Беларусь опустился на брата, сжимая его в своих руках так сильно, будто боясь, что сейчас он может проснуться. Мужчина под ним тяжело дышал, приходя в себя и расслабляясь. — Коля, — произнес Иван, не в состоянии пока отдышаться. — Ты тяжелый. Он улыбнулся. И Николай тоже. Должно быть, это значит, что все будет хорошо. Белорусу меньше всего хотелось думать о том, что между ним и Россией теперь что-то может измениться в худшую сторону, да он и не думал. Всеми силами пытался не думать. Но то, что Ивана он теперь точно никуда от себя не отпустит — это точно. А еще он убьет Испанию. Да. — Я люблю тебя… люблю, — сказал младший и, вспомнив какой сегодня день, со всей серьезностью добавил, — Это не шутка. — Знаешь, — Ваня закрыл глаза, думая, что все, видимо, сошли сегодня с ума. Но... — Я верю.