Часть 1
8 ноября 2016 г., 15:51
— Просто хочется, чтобы он полюбил этот мир… Хоть немного… Насколько это будет в моих силах… — Он полюбит тебя, только тебя. И ты для него будешь весь чёртов мир.
День оказался солнечным, и в воздухе, густом и тяжёлом, стояла звенящая тишина. Мужчина почувствовал, как по спине под свитером поползла капля пота, и поморщился: стоило догадаться, что здесь тепло. Улица была пустынна. Асфальт от жары казался совсем белым. По одну сторону дороги — запущенный городской сад. Когда-то… Сейчас здесь растут груши и яблони, и местная детвора часто перелезает через высокий забор, плюхаясь в лопуховые заросли, чтобы поживиться ещё недозрелыми кисловатыми плодами. По другую сторону дороги — старые двухэтажные дома. С облезшими рамами, с ласточкиными гнёздами под козырьками крыш, они стоят гордо, как и полагается стоять старым деревянным домам, уже почувствовавшим скорую гибель, но осознающим своё превосходство перед хлипкими блочными новостройками. Так странно видеть это, зная, что здесь уже несколько лет как стоит гипермаркет с парковкой прямо на месте яблоневой рощи, а старые дома сменились теми самыми многоэтажками. Прежней осталась только, пожалуй, автобусная остановка, да выбоины в асфальте. Мужчина усмехнулся и повертел в пальцах перо: всё-таки он был прав. Но сколько у него есть времени? Нужный дом нашёлся быстро, и он был в точности таким, каким и представлялся. Двор и в самом деле оказался маленьким, и уж совсем непонятны были врытые в землю шины, лазать по ним — любимое занятие детворы, но не обитателей этого дома.***
Директриса — ближе к пятидесяти, чем к сорока, но моложавая и кокетливая — удивлённо покосилась на перчатки. Протянула руку для рукопожатия и тут же вздрогнула — чужая рука была твёрдая, как деревяшка. — Простите, — мужчина улыбнулся и поднял протезы. — Без них никуда. — Это вы простите, — пробормотала директриса, в уме перебирая возможные варианты: бывший военный? Возможно: подходит и выправка, и выражение глаз. — Пойдёмте, он сейчас в комнате отдыха, другие дети гуляют на заднем дворе, но его мы сегодня не повели на прогулку. Она провела мужчину по длинному коридору, и, взявшись за ручку двери, вдруг остановилась. — Послушайте. Я всегда очень рада, когда кого-нибудь из наших детей забирают. Но вы мне нравитесь, и я не могу не спросить: почему именно он? Поймите меня правильно, я не отговариваю, но хочу предостеречь. Это очень трудный ребёнок, и даже меня, с моим стажем, он пугает. Не ребёнок, а… — она развела руками, видя, что мужчина никак не реагирует на её речь. — Что ж… Он сидел в самом углу просторной комнаты, прямо на полу, ковыряя пальцем стену. «Штукатурку ест», с давно не испытываемой нежностью подумал мужчина. Он сел рядом с мальчиком на пол, с неверием разглядывая знакомое лицо, занавешенное грязными волосами, рот в болячках, пальцы, испачканные в штукатурке. — Привет, — сказал мужчина. — Почему ты не гуляешь с другими детьми? Мальчик сидел неподвижно несколько минут. Потом, наконец, заговорил. — Они запретили мне сегодня гулять. — Почему? — Я подрался. — Из-за чего? — Так было нужно. — И ты совсем не огорчился тому, что тебя оставили одного? Мальчик качнул головой. — Нет. Я рад. Мужчина тихо рассмеялся. — Ты говоришь совсем как мой друг. В детстве он тоже не любил большие компании. Да и потом… Скажем так, он не очень-то любит людей. — Но он ваш друг, — мальчик повернулся к нему. — Значит, он любит вас. — Да, наверное. Мне как-то не пришлось спросить у него, почему именно я. А сейчас я уже не могу. — Где он сейчас? Мужчина замешкался перед тем, как ответить. — Далеко. — В другой стране. — Можно и так сказать. — И вы скучаете, — не вопрос, утверждение. — Скучаю. Мужчина прислонился спиной к стене, не обращая внимания на пачкавшую свитер штукатурку. — А на улице сейчас хорошо, — сказал он. — Небо синее-синее, и по нему плывут облака. Ты знаешь, какие они, облака?.. Директриса, время от времени заглядывающая в комнату, видела одну и ту же картину: мальчик и мужчина, сидящие у стены, негромко разговаривающие о чём-то, чего она никак не могла расслышать, как бы ни напрягала слух. — Он психолог, специализируется как раз на таких детях, — говорила директриса удивлённой воспитательнице. — Неудивительно, что он смог его разговорить. И они на цыпочках отходили от двери. Стемнело. Они не включали свет, да это было и не нужно: мужчина хорошо видел в темноте, а мальчик не видел вовсе. Они молчали уже не один десяток минут, думая о своём. В комнату, сквозь изломанные тени веток на оконном стекле, и тонкой полоской из-под двери пробивался свет. Наконец мужчина встал, повёл затёкшими плечами, неловко переступил с ноги на ногу, и их тут же словно закололо иголками. Мальчик повернул голову на звук. — Уже уходите? — этот голос мог быть расстроенным, мог быть разочарованным, но только не у него. У него, казалось, вообще не могло быть никаких эмоций. Мужчина знал, что это неправда. Он поколебался, всего несколько секунд, а потом протянул руку: — Хочешь, пойдём со мной? Несколько секунд стояла тишина, потом мальчик протянул руку, и ухватился за твёрдую ладонь. Спустя пять минут в комнату зашла директриса. Она включила свет, моргая, осмотрелась по сторонам, и замерла. Словно она должна была сделать что-то… Что-то сказать, кого-то позвать… Но комната была пуста, да и не могло в ней никого быть, все дети уже лежали в своих кроватях, и она пожала плечами и рассмеялась***
Где-то на окраине города, седой синеглазый мужчина вышел на крыльцо старого серого дома, держа в руках ключи от машины. На город опускалась ночь, принося с собой долгожданное облегчение. Мужчина мог поклясться: он только что просматривал папку с чьим-то делом, но вот с чьим? Он никак не мог вспомнить. Кажется, завтра он должен был съездить куда-то. Это было важно, но, видимо, не настолько, думал он, если даже и не вспоминается. Мужчина пожал плечами и оглянулся на дом. В окне второго этажа горел свет, и плясали неясные тени. Не спят, чертенята. На город опустилась ночь.
