Желания

Виктор слишком много хочет – желаний, основанных на чистом энтузиазме, у него хоть отбавляй, и Юри подумывает над тем, чтобы предложить его в качестве кандидата в учителя балета для детей в школе Минако – и ей помощь не будет лишней, и у Никифорова поубавится времени для того, чтобы забивать свою голову всякой ерундой. Мешает то, что Юри самому нужен фигурист в качестве тренера, да и жалко его – если после тренировки с юношей Виктор едва стоит на ногах, то одного дня с толпой неугомонных карапузов он просто не выдержит, да и надо его как-то отвлекать от печальных мыслей об окончании карьеры как фигуриста. Для него это невыносимо больно, Кацуки знает, пусть Никифоров молчит – иногда задумывается, а взгляд у него становится прозрачным, серьезным и капельку грустным, и это печалит и Юри тоже. Виктор слишком часто хочет – он привык, что его желаниям потакают, а это привычка больно классная, чтобы от нее отказываться. Да, фигурист никогда не просит ничего сверхъестественного, лишь строго, по делу, но со вкусом, и, если чего хочет, ни в коем случае об этом не забывает, насколько бы мелочью это не было. Эта его эгоистичная избалованность и инфантильность немного раздражает Юри, ведь Никифорову вроде третий десяток, но ведет он себя как малое дитя – дожидается своего тихо, молча, пусть и с заметным нетерпением, ходит вокруг, не сводя взгляда, садится рядышком, совсем без намека, дергает, бесит-бесит-бесит – и всегда добивается своего. Конечно, Виктору иногда немножко повредничать не мешает, это слегка усмиряет его боевой пыл, но под «немножко» Юри имеет в виду именно немножко, а мужчина страдает максимализмом, пережитками переходного возраста и кризисом среднего. Виктор хочет поспать вместе, и они долго мостятся на узкой полуторной кровати Кацуки. Спать так невероятно жарко во всех смыслах, но окно открыть нельзя – продует так, что будь здоров, на улице не выше восьми градусов. Юри не чувствует ни рук, ни ног, только объятия Никифорова и его теплое умиротворенное дыхание, и это было бы просто отлично, если бы парень мог почесать хотя бы жутко чешущийся кончик носа, пальцы ног перестали бы замерзать, а мужчина не лежал так чересчур близко. За ночь несколько раз по очереди на пол падает то одеяло, то Никифоров – вслед за оным, – но последний по пробуждении выглядит значительно веселее и оптимистичнее, чем помятое одеяло и еще более помятый Юри, который едва не прилип спиною к стенке, и, радостный, бежит на кухню готовить чай и искать что-нибудь съестное к завтраку. Виктор хочет сходить куда-нибудь, и под «куда-нибудь» Кацуки предполагает что-то вроде боулинг клуба, караоке или бара, но они идут на очень романтический фильм в кинотеатр, и Никифоров берет билеты на самый последний ряд – это потому, что им не нужно излишнее внимание, верно? В итоге они, как два идиота, сидят между бесстыдно целующимися парочками, Виктор пару раз случайно задевает колено юноши рукой, по темноте шаря в поисках попкорна, кладет голову на плечо Юри и проваливается в сон. Фильм, как оказывается, Никифорову не понравился вообще, но на вопрос, почему же билеты мужчина взял именно на него, он загадочно улыбается в своей манере и разводит руками. Они обсуждают его по пути домой, и Кацуки никак не может понять, откуда Виктор помнит сцены, которые он мирно продремал на плече юноши. Виктор хочет неспешно прогуляться по парку, возвращаясь с тренировки, и по пути домой они болтают о всяких глупостях, совсем не связанных с фигурным катанием, а Никифоров покупает в маленьком ларьке по клубничному мороженому. Юри очень кстати замечает, что у них много общих интересов, не считая фигурного катания и собачек – Виктор не очень кстати говорит, что ночное небо очень похоже на Юри. – Такое же темное и загадочное, но безгранично прекрасное, и от него просто не оторвать взгляда, – говорит он тихо, но с какой-то странной интонацией, которую смутившийся Кацуки почти не замечает. Они ведут себя как глупые дети, проносится мысль в голове у юноши, но Никифоров явно вживается в роль куда лучше: через пару минут он преодолевает преграду в виде невысокого деревянного заборчика, скрывается во мраке и возвращается тем же путем с огромной алой розой в зубах и сует ее в руки Юри, у которого лицо становится точно такого же оттенка, как цветок. Виктор отказывается «возвращать ее туда, где взял», быстро вытаскивает смартфон из заднего кармана штанов и, пока к Кацуки медленно возвращается способность соображать, делает парочку снимков с разных ракурсов – в том числе и пристроившись рядышком, приобняв Юри за талию. На следующее утро, листая ленту в Инстаграме, юноша натыкается на одну из тех самых фотографий. Над ней – ярко сияющий ник Никифорова, под ней – тысячи лайков и бездна комментариев, и, читая их, Юри хочется выйти в окошко, предварительно убрав с подоконника стакан, в котором стоит та самая роза. Виктор хочет покататься вдвоем. Кацуки долго отказывается – ему стыдно и неловко, ведь их способности существенно разнятся, и одно дело – раз за разом проезжаться задницей по располосованному льду в тщетных попытках повторить треклятый четверной, пока Никифоров подбадривает добрым словом с трибун, совсем другое – делать то же самое, но чувствовать на себе постоянное давление превосходства Виктора, без сучка и задоринки исполнявшего каждый элемент и настойчиво дышащего в затылок. Все будет отлично, заверяет он, я подберу что-нибудь простенькое. Тебе будет проще тренироваться, чувствуя чужую поддержку, говорит он, перебирая ролики в интернете. Моя аура радости и добра придаст тебе сил и уверенности в себе, утверждает он, показывая набросок составленной программы Кацуки. Юри вежливо умалчивает о том, что аурой радости и добра Никифорова можно стереть в порошок кого и что угодно, но вяло соглашается. Все это выглядит чересчур странно, но по понятным причинам перечить Виктору не хочется, поэтому юноша молча зашнуровывает коньки и выходит на лед. – Я видел, как тебе понравилось, и не удержался, – кивает Виктор, перебирая плейлист в поисках нужной дорожки, но Кацуки совсем его не понимает. Магнитофон резво переходит в режим «Проигрывание», воспроизводит первые ноты композиции, а Юри лишь успевает вспомнить – под эту музыку танцевала пара из Франции, чье выступление они смотрели несколько дней назад, пытаясь разнообразить программу новыми движениями, – чуть-чуть запаниковать, и его порывисто прижимают к себе. – Когда я предлагал покататься вместе, я имел в виду парное катание, чтобы ты знал, – жарко выдыхает ему в губы Никифоров, и Кацуки что ледяной водой окатывает – остановочку, пожалуйста, на такое он не подписывался. Виктор отступать от задуманного не собирается, перехватывает всю инициативу на себя, томно шепчет что-то пошловатое возле самого уха, а предательское тело подводит, поддается, на автомате воспроизводит каждое запомнившееся движение – неловко, с запинками, но изящно. – Я хочу увидеть твой эрос снова, – просит он, и Юри, разум которого затуманен несдерживаемым потоком эмоций, не может ему отказать – на бис выступать всегда приятно. Даже когда юноша оступается, Никифоров подхватывает его, дает опереться на себя, ставит на ноги, не давая упасть и прервать танец. Юри кажется, что все это длится вечность, что все это прекрасно и одновременно очень страшно, потому что теплая рука фигуриста изящно сжимает его вспотевшую небольшую ладошку, а сам мужчина не отводит хищного взгляда, пронзает им карие блестящие глаза Кацуки, и улыбается так, будто они сейчас совсем не катанием занимаются. Звучат последние аккорды – Виктор наклоняет Юри, бережно придерживая за талию, прижимает к своему сильному телу, и Юри обвивает его шею руками, зажмуривается в ожидании. Он чувствует лишь мягкое касание чужого влажного кончика носа к своему, горячий выдох, теряется в слепом безумном предвкушении сладкого финала – и его ставят на ноги, мягко хлопая по плечу. – У тебя хорошо получилось, но ты слишком сильно нервничал, – наставляет Никифоров, неспеша направляющийся к проигрывателю. Разочарован ли Юри? Сложно сказать. Ожидал ли он подобного? Он был в этом уверен. Куда уж нам, в лаптях да по паркету, тяжело вздыхает он, облокачиваясь на бортик и закрывая красное лицо руками. Виктор, вынимающий диск из магнитофона, мысленно хвалит себя за отменную выдержку – еще бы секунда, и эта дурацкая затея могла бы обернуться громким скандалом. Виктор хочет снова отведать кацудон. Матушка Кацуки просто не может не побаловать дорогого гостя, и вечером он на пару с учеником наслаждается целой тарелкой свиных отбивных, то и дело нахваливая невероятно вкусную стряпню и восхищаясь умениями родительницы Юри. – Черт, я бы женился на человеке, который умеет так же вкусно готовить, серьезно тебе говорю, – произносит он, не отрываясь от еды, и эти слова заставляют юношу всерьез призадуматься. Юри около месяца по выходным пропадает невесть где, носится с какими-то блокнотами, листочками и записками, которые старательно прячет от любопытного взора Виктора, кому-то названивает и постоянно витает где-то в облаках. На качестве тренировок это никак не отражается, и Никифоров не знает, как выпытать у него правду – на совесть не надавишь, а ведь интересно же, где его верный ученик пропадает и почему не выражает абсолютно никакого желания делиться причиной этого. Вариантов много, один из самых вероятных предлагает Минако: у Кацуки появилась подружка. Мужчине этот вариант совсем не нравится, ведь почему он, великий Виктор Никифоров, должен делить внимание Юри с какой-то там малолетней девчонкой? Но юноша в последнее время заметно похорошел, стал более общительным и веселым, чаще выходит на улицу и начал пользоваться популярностью у местных представительниц прекрасного пола, а это не могло не беспокоить и невероятно выводило из себя. Спустя месяц, когда Виктор снова просит приготовить кацудон, Юри исчезает из поля зрения на несколько часов в неизвестном направлении. Опять набрал вес, качает головой, предполагая, Никифоров, опять комплексует и накручивает себя, но дверь в комнату отворяется, и юноша с непередаваемым выражением лица заносит две глубокие тарелочки на широком коричневом подносе, молча ставит их на стол и, присаживаясь напротив мужчины, берет в руки палочки. На вопрос, все ли в порядке, он непривычно спокойно кивает – просто отлично – и они приступают к еде. – Благодарю за превосходный ужин. Вы просто невероятны – в этот раз получилось еще вкуснее! Новый рецепт? – спрашивает Виктор уже после, передавая опустевшую грязную посуду маме Юри и типично по-японски кланяясь. – В этот раз на кухне хозяйничал Юри-чан. Ох, он столько учился и пытался, должно быть, вышло и правда замечательно! – улыбаясь, качает головой женщина, – знаете, он никогда особо не любил готовить, но вот месяц назад что-то на него нашло… У Виктора начинает нервно дергаться глаз. Никифоров как можно быстрее подводит беседу к ее логическому завершению и оборачивается, а «Юри-чана» уже и след простыл, – только тапочки и остались. Находится он довольно быстро и в самом банальном месте, которое только можно было бы придумать – в своей комнате, но проникнуть туда оказывается сложнее, чем перепрыгнуть через забор, и в попытках поговорить Виктору приходится чуть-чуть сломать замок на двери. Виктор хочет Юри. Не как красивый трофей, который можно будет выиграть и поставить пылиться на полочку, не как желанную вещь, на которую долго копишь, а после покупки думаешь, на что она тебе сдалась, не как доказательство своего невероятного очарования и обаятельности – как человека, который ему действительно симпатизирует и, возможно, способен стать чем-то большим, чем просто любовным интересом. Никифорову нравится нежная мягкость, и разом с тем целеустремленность и решимость юноши, его простота и наивная невинность, его откровенное доверие и непоколебимая верность своему делу. Виктор хочет, чтобы Юри был целиком и полностью его – не только телом, но и душой. Ему хочется видеть юношу рядом с собой, заглядывать в задумчивые карие глаза, помутненные тонкими линзами очков, пить приготовленный им чай и прижимать к себе, вслух читая какую-нибудь книжку, пока тонкие пальцы будут бережно перебирать светлые волосы. Ему двадцать семь лет и он как раз в таком возрасте, когда пора бы действительно подумать о домашней тишине и семейном уюте – а Юри почему-то милее всего сердцу в качестве вечного жизненного спутника, и, пусть еще молод, но кажется достаточно зрелым и ответственным для серьезных отношений. У них даже, казалось, уже наклевывалось что-то вроде общего быта – по крайней мере, они жили в одном доме и ели за одним столом, а это уже было ничего так достижение, но на этом Виктор тормозить явно не собирался. Правда, Юри почему-то вел себя больно странно, особенно в последнее время, идти на контакт никак не собирался и всячески перечил продвижению в отношениях. Никифоров знал, что не безразличен юноше – не потому что был так окончательно самоуверен в себе, просто это было хорошо заметно, но почему же Кацуки упорно держал оборону, не пытался тоже что-то изменить, сделать хоть маленький шажок навстречу, да хрен с этим – просто поддаться? Стеснялся? Боялся? Понять было сложно – он говорил обо всем, но только не о своих эмоциях и чувствах, всегда избегая этих больных для него тем. Они ходили вокруг да около достаточно долго, и Юри должен быть морально готов к следующему ходу Никифорова. Виктор тянуть долго не собирался и в этот раз планировал бить на поражение – потому что он так хотел. Именно поэтому они сидят сейчас лицом к лицу. Если так, конечно, можно сказать, ведь Кацуки старательно прикрывается подушкой, никак не желая сдаваться выдирающему ее Никифорову. Мужчина все равно оказывается безнадежно сильнее – подушка отлетает куда-то в сторону, и, кажется, сносит все, что стояло на столе. Оценить масштабы нагрянувших разрушений Виктор ученику не дает, закрывает собой весь обзор, устроившись почти впритык, и даже руки, настойчиво упирающиеся в широкие плечи, не могут отдалить его и на миллиметр. Юри опускает взгляд, Никифоров устало вздыхает и, взяв его за подбородок, приподнимает лицо, заставляя смотреть прямо на себя. Таким образом он обращал внимание на себя уже не первый раз, но Кацуки все равно смущен, быстро моргает и кусает сухие губы. – Зачем ты это сделал, – немного резковато спрашивает Виктор, но юноша не теряется – молчит, насупливается, закрывает глаза и отстраняется, тяжело пыхтя, и это не может не присмирить пыл Никифорова. Юри вдруг замирает, будто в нерешительности, о чем-то размышляет, бегает взглядом по полу, но все-таки снова смотрит на мужчину и слегка прищуривается, горько ухмыляясь. – Кто она? – два коротких слова звучат непристойно громко, нервно и почему-то слегка надорвано. Виктор не понимает, о чем это Юри, но тот мягко касается пальцами его левой руки, несильно сжимает и поднимает до уровня глаз. На безымянном пальце переливается в свете лампы с бумажным абажуром золотое кольцо, широкое и ровное. До Никифорова доходит долго, но доходит. Он звонко бьет себя по лбу, смеется и откидывается назад, на кровать, но больно ударяется головой об ее спинку. – Боже, я ни из-за кого в этом мире еще так много не страдал, – он трет ушибленный затылок, но продолжает сдавлено хихикать – кажется, приложился хорошо – и Юри бежит или за перекисью, или звонить в дурку, но Виктор свободной рукой хватает его за рукав, останавливая, смотрит так внимательно, так пронзительно, а потом резко дергает на себя и прижимается к теплому животу, прикрытому мягкой тканью шерстяного свитера. Юноша не двигается. Никифоров думает, что Кацуки сейчас расплачется, ведь он мог бы, и теряется, потому что он правда не специалист по этой области и в душе не имеет, что делать с людьми в таком случае и как его успокаивать, чтобы это действительно возымело хоть какой-нибудь эффект, но Юри просто стоит в этой позе, совершенно бездвижно, и от этого становится немного страшно. – В России обручальные кольца носят на безымянном пальце правой руки, дурашка, – Кацуки резко отстраняется, и сейчас, растрепанный, с красным лицом, покусанными, опухшими губами, застывшими бусинками-слезами в уголках глаз и немым вопросом во взгляде выглядит просто великолепно. Виктор с радостью запечатлел бы этот момент на камеру, но не выложил в сеть, хранил бы в папке, лишь для себя любимого, но, во-первых, момент сейчас для этого более чем неподходящий, а во-вторых, его телефон сейчас лежит на подзарядке в комнате. Юри смотрел передачи, внимательно вглядывался в изображение на экране, каждый раз замечал поблескивающее украшение и уверял себя, что он совершенно безнадежен. Об этом никогда не говорили по телевизору, не писали в прессе, не упоминали на интервью – и это казалось Кацуки самой наиочевиднейшей вещью в этом мире, о которой не знает лишь он, ведь еще бы не было у такого шикарного мужчины достойной его женщины. Пусть сомнения в последнем и закрались в его светлую головку, когда Виктор галопом прискакал в Японию вместе с неисчислимым количеством коробок с ненужным барахлом и заявил, что пока поживет тут – совершенно один-одинешенек, не считая кудряшку-Макачина. Пусть он никому не звонил по телефону, лишь иногда писал письма бабушке, разговаривал по телефону с родителями, по скайпу – со старшей сестрой и знакомыми, и хвалился племянником-волейболистом – как понял Юри, на этом круг его близких заканчивался, и никакой невесты, а уж тем более жены, на горизонте и при дневном свете не видно было, да и вел себя Виктор словно убежденный холостяк. Но он постоянно носил на безымянном пальце левой руки колечко, снимал лишь на тренировках и перед сном, чтобы не потерялось, и Кацуки вконец запутался, зачем же оно нужно. Спрашивать напрямую воспитание не позволяло, поэтому остановился на самом неприятном, какой только выдало его воображение, варианте с гражданским браком – мало ли, может, они поругались, или часто в разъездах, но все же вместе, иначе почему Виктор носит кольцо? А разрушать чужое счастье ради своего собственного ему не хотелось – и вообще, все равно ему ничего не светило, уж если с девушками никогда не ладилось, куда там до великого Никифорова. Виктор поднимается, расправляет плечи и выглядит сейчас будто хитрый и прыткий хищник перед слабой безнадежной жертвой. Он проводит пальцем по золотому ободку на руке, а затем без колебаний его снимает – Юри наблюдает за каждым движением так, будто от этого зависит его жизнь. Мужчина крутит в ладони украшение, опустив взгляд, нерешительно всматриваясь в него, будто бы оно могло подсказать ему, что делать. Он кивает, скорее всего себе и своим мыслям, берет правую руку Кацуки, мягко целует костяшки, наблюдает за реакцией – и она ему нравится, потому что Юри расслабляет напряженные плечи и снова слабый румянец расцветает на его щеках. Кладет его ладонь на свою, аккуратно надевает кольцо на безымянный палец, довольно улыбается, любуясь – оно неожиданно приходится юноше в самый раз. – Я ведь обещал, а обещания нужно держать, – кивает головой Никифоров, лукаво ухмыльнувшись. Он немножко наклоняется, мягко касается обветренных губ, ждет, пока оттолкнут, и продумывает, как провести контратаку. Но чувствует, как чужие холодные пальцы самыми кончиками скользят по предплечьям, касаются шеи, и все мысли одна за одной вылетают из головы, оставляя звенящую пустоту. Губы юноши неуверенно подаются вперед, и мужчина инстинктивно обвивает тонкую талию, прижимаясь к чужому телу сильнее, побуждая действовать увереннее, раскованнее. – И почему ты такой глупый? Могли бы давным-давно все решить, – мягко произносит Виктор, совсем без упрека, и носом утыкается в щеку Юри. Кацуки пропускает его слова мимо ушей, громко вздыхает, комкает рукава футболки мужчины на плечах, трясет головой, не веря в происходящее. Снимает очки, откладывая их куда-то на прикроватную тумбочку – они пролетают мимо и падают на мягкое одеяло, скинутое на пол, – убирает настырно лезущую в глаза челку назад, смотрит так внимательно, так соблазнительно, уже и правда решительно, привстает на носочки, тянется за еще одним поцелуем – уже более настойчивым, – и Виктор, победно ухмыляясь, не может устоять перед соблазном поддаться. И как бы там ни было, Виктор все же всегда получает то, чего хочет.