Антипод

      Мечта Астрид — прокатиться на поезде по земле хотя бы раз в жизни, услышать стук колёс, ощутить размеренное гудение, смотреть на медленно сменяющиеся отблески огней за стеклом, сидя возле небольшого столика, облокотившись на руку. Довольно низменно, как говорила Раф, но ничего поделать с собой Астрид не могла — когда чего-то нет, то хочется попробовать это обязательно, пусть это будет достаточно "обычно".       Даже если перед тобой бескрайнее синее небо с плавлеными драгоценными камнями, всё равно хочется. Даже когда тянешь руд на себя, теряясь под лёгким давлением, при этом невесомостью, ведь чувствуешь, как колёса отрываются от этой самой земли. (Какая там земля, полоска жалкого асфальта).       Их самолёт не был примером богатства, но на нём было вполне легко перевозить жаждущих зрелищ туристов. Даже не совершая больше одной — конечной — посадки, можно было провести небольшую экскурсию по окрестностям, поэтому такое дело со временем ей доверили. Вообще, у них был самолёт и поновее, но пускать кого-то несовершеннолетнего туда родители отказывались. Астрид знала, что так и не попадёт в кабину пилота.       Астрид семнадцать, скоро восемнадцать, и она знала, что собирается на соул-поиск с наступлением совершеннолетия. Она каждый раз посматривала на правое запястье, где красным размещались аккуратные маленькие цифры кровавые:       17256.       На последние две можно не обращать внимания вовсе — они изменялись постоянно каждый день, как и третья, в общем-то, но то было реже и скорее от желания посмотреть всю свою землю.       Самое большое расстояние в мире — расстояние от своей души до родственной, которое исчисляется кровью обоих на запястьях с точностью в километр.       Исландия и Новая Зеландия.       Астрид закончила школу в шестнадцать, но не пошла учиться дальше, предпочитая за два года окончательно научиться заботиться о себе самостоятельно — в путешествии может случится всё что угодно. У Астрид белая коса до плеч, ледники-глаза и сильная хватка. Такие рождаются чуть южнее Северного полюса и покоряют родные горы, что холоднее абсолютного нуля.       — Естественно, что в итоге ты попала в эту кабину, — Раф поглядела расширенными глазами на панель управления и притянула свои загребущие ручонки поближе к себе, чтобы не дай боги до чего-то дотронуться. Жить хотелось. — Чем ещё два года заниматься. Ты у меня слишком... активная, — Тростон улыбнулась и поправила лётные очки на голове подруги, которые были скорее лишь украшением.       — Я чувствую, что трачу своё время не продуктивно, а... — Астрид поджала нижнюю губу и бросила взгляд на запястье, — без толку.       — Глупости. Ты же любишь летать.       В этом мире существовали родственные души — самое романтичное, что может быть — то есть люди, которые идеально подходили друг другу и дополняли, понимая с первого слова. Первое, что сделала Хофферсон при получении своих цифр, так это заглянула в общий реестр.       Соулмейты рождались на самом далёком земном друг от друга расстоянии, что было (нет, не мило) весьма проблематично. Ну, каково это знать, что часть чего-то нужного, жизненно необходимого, как воздух и вода, отделили от тебя и сослали в другой конец земного шара? Не очень, на самом деле, и каждую ночь боль выворачивает костями наружу от накатывающего одиночества, когда не понимает никто с одного взгляда.       Родственная душа рождалась не в один день с тобой, но на том расстоянии, которое максимально — Астрид не принадлежала курьёзным случаям, когда "уехал в поездку в другую страну, и тут метка появилась", — поэтому существовал примерный расчёт всех самых больших сухопутных расстояний от одной точки мира до другой, чтобы людям было проще находить себя. Астрид повезло. Очень даже.       И спасибо высшим силам, что в Новой Зеландии одним из официальных языков был английский, иначе бы девушка просто сошла с ума, пытаясь учить что-то вроде японского.       Она не знала ни имени, ни фамилии, ни внешности, ни даже достаточно точного места жительства (с точностью в город). Но она знала, что её соулмейт очень дружен с соулмейтом Раф, ибо изменения в цифрах происходили с практически одинаковой точностью, а иногда и вовсе совпадали. Тростон в соул-поиск не собиралась и заявляла, что вообще с места не сдвинется; ей дома слишком хорошо, чтобы ехать куда-то в неизвестность и искать кого-то непонятного.       (Отблески печали никак нельзя было списать на отблески северного сияния зимой в глазах).       Астрид мечтала прокатиться на поезде.       В восемнадцать лет она поедет в соул-поиск и, объездив весь мир, увидев все красоты, наконец найдёт того, кто ей предназначен судьбой.       Пусть она не знала родственную душу, но чувство, будто они встретятся ни здесь и ни в Новой Зеландии, всегда преследовало её.       У Иккинга две косички сбоку, закреплённые бусинками, зелёные глаза без дна и травинок — сплошняком отшлифованный изумруд, — неоконченное среднее образование и пара долларов в кармане, которые так хочется потратить на новые колёса для скейта, но они всё равно кладутся на закрытую карточку для будущего путешествия.       Такие рождались для мнимой свободы.       — Если отстанешь, придурок, я ждать не буду! — блондин впереди подозвал Иккинга, надеясь как можно скорее добраться до дома и похвастаться только что сделанными дредами.       — Вот и вали вперёд, Таф!       У Тафнат был словно пропеллер в заднице и руки из того же места, что в итоге заставляло его попадать в некоторые не самые лучше вещи. Как можно было заполучить вшей с дредами-то — загадка для Иккинга, но вот посмеяться над другом он был не против, пока тот прикрывал сверкающую лысую голову банданой и грозился больше никогда и никуда не ходить с Иккингом.       Иккингу семнадцать, и его очень-очень достала школа, где всё слишком скучно, неинтересно и обыденно. У него полтора года впереди и свист ветра в голове сейчас, потому что хочется хоть немного, на пять минут, подняться в небо.       Лазать по горам — это совершенно не то, пусть и давало ощущение свободы и лёгкости, когда вдыхаешь полной грудью воздух, словно рёбра сейчас сломаются, но всё это из-за разряженности. А вот действительно оказаться в небе — это совсем не то.       Парня тошнило уже от морей и океанов, где в отражении солнце с облаками видно, да и того нет, если корабль слегка штормит.       Соул-поиск — его единственное спасение. Под этим предлогом можно отправиться куда угодно твоей собственной душе, все двери будут открыты. Ты копишь деньги с малых лет на это путешествие. В твоё совершеннолетие экономия даже на жвачке в шесть лет и на прочной страховке и колёсах в практически семнадцать — это всё оправдывалось. Европа, Африка, Америка, полюса... Так хотелось всё это увидеть своими глазами, посмотреть не на яркие цвета и вулканы, а на сопки, на северное сияние, на задымлённые мегаполисы, где здания больше ста этажей тянутся в космос. Ведь чем больше невозможно, тем больше хочется.       У Иккинга на левой руке кровью, капиллярами выведены не очень аккуратные цифры, но приятные в своей небрежности:       17254.       На последние три цифры он особо внимания не обращал, потому что сам шатался от Южной части страны к Северной, где жила мать, пусть не так часто, как хотел. Да и его соулмейт явно не сидел (сидела?) на месте, иногда перемещаясь слишком уж быстро, пусть не больше шестидесяти километров, но всё же.       Не то чтобы Хэддок не мечтал о семье и той-самой, но просто не хотелось пока. Возможно, не дорос. Возможно, где-то в сказках на ночь отец упустил нечто важное, что помогло бы понять ценность родственной души. (Или упустил саму нужду рассказывать сказки.)       Иккинг не успел заметить, как перед его носом оказываются подвеска и два новых колеса для скейта, которые практически падают из рук Тафа на асфальт. Иккинг мог только закатить глаза и взять "подарок".       — Ты с таким лицом смотрел на витрину, что я не удержался, — Таф ухмыльнулся и засунул руки в карманы. — Считай подарком. Только школу сначала закончи, малец!       — Я старше тебя...       Таф не собирался ехать ни в какой поиск, хотя родители думали совершенно по-другому, откладывая каждый доллар для родного сына. Задирака хоть и был придурком по натуре, но некоторых вещей держался строго и относился так же, как любовь к родителям и нежелание тратить деньги на такую бессмыслицу. Он говорил с ними, объяснялся, но старшие не хотели слушать о том, что их уже закончивший школу и не поступивший в институт сын не собирается в путешествие с целью найти свою родственную душу. Таф смирился и просто иногда тратил деньги с этой карточки, когда не мог сам себе что-то позволить.       Наличие соулмейта равно встречи с ним. Это неизбежно настолько, как смерть. Так зачем какой-то там поиск?       — Просто иди и верни это в магазин, — Иккинг посмотрел прямо в глаза другу, протягивая упакованные товары. Таф только фыркнул:       — Вот ещё, не ради этого я горбатился два месяца, раздавая листовки.       — Вау...       — Что это у тебя с лицом! Эй, раз так не хочешь это, то верни!..       Иккинг дружил с Тафом с самой начальной школы, когда увидел практически одинаковые цифры на запястьях. Сумасбродный ребёнок, он казался всем странным, но для Хэддока он казался забавным и весёлым и, грубо говоря, тем, за кем надо присматривать. Цифры стали лишь предлогом, а дружба росла на глазах, превращаясь в практически семейную привязанность.       Именно Таф своеобразно поддержал друга, когда тот из-за своего характера и некой гордости остался на второй год. Иккинг иногда плохо чувствовал характер других людей, а особенно — более взрослых, чем он сам. Практически все знали, что нельзя было перечить их химику, особенно тогда, когда он только развёлся. А уж когда ему указывают на несколько ошибок подряд, то это грозило смертной казнью.       "Недопуск к финальным экзаменам".       Иккинг, который был самым умным среди всех старших классов, внезапно остался на ещё один год.       Немного обидно, особенно когда хотел уже через два месяца отправиться в другую страну.       Таф дёрнул посильнее за небольшую косичку сбоку, чуть не выдрав с корнем выхватил подвеску из рук и побежал вперёд, благополучно ускоренный пинком под зад, при этом умудрившись показать язык.       Иккинг подумал, что ему такого вот будет не хватать.       Иккингу уже девятнадцать, когда у него за плечами небольшой рюкзак, в котором вибрировал телефон от присланных смс с поздравлениями, а за окном непроглядные облака внизу.       Безопасный самолёт, пусть даже в эконом классе, где от неба остаётся только вид за окном — тоже не то, кстати. Сидеть в неудобном кресле, где спинка от переднего перед тобой придавливает колени, а столик упирается в живот — совсем не похоже на те полёты, которые представлял себе Иккинг. Но он хотя бы не напивался, как его сосед сбоку, который дрых всю поездку. (Вид за окном тоже хоть что-то).       Австралия чертовски напоминала своей природой, своими людьми, солнцем над головой и ярким небом дом, так что он не задержался там, сделав лишь несколько пересадок. Пустыни — это, конечно, интересно, а кенгуру — весьма милые существа, но он правда не знал, что делать там больше недели. Его не привлекало нечто такое.       Это было даже по-своему удивительно; парня в детстве никуда не выпускали дальше города, и даже на какие-то поездки с классом он не ездил, пока не появился таймер. Отец держался принципа "Лучше пусть соулмейт будет в предназначенной точке, чем ты поедешь куда-то, а потом он будет говорить на китайском языке". Мать, возможно, не выдержала именно этой строгости и хотела хотя бы чуть-чуть помочь сыну, поэтому развелась со столь "деспотичным толстяком" и переехала в Северную часть. Они не были соулмейтами, да и во времена их детства этот феномен не был настолько распространён, поэтому расставание проходило легко. Валка часто ездила в разные точки мира в связи со своей работой, но больше всего открыток и фотографий присылала из Европы и Америки. Туда больше всего и тянуло Иккинга.       Казалось бы, вот она, другая страна, но душа к таким красотам не лежала.       Иккинг отправил Тафу фотографию пустыни с подписью "Victory!".       В ответ получил: "это похоже на то, словно кто-то высушил море, а часть оставил. или поднялась земля со дна. или просто разрушили море".       Песок расходился волнами, поднимаясь то ввысь, то вверх на холмах, солнце оранжевое, а небо налито кровью, и резко холодало до мурашек по спине.       Таиланд просто покорил. Он был неизведанным, загадочным, не противоположным пустыням с пляжами, а чем-то совершенно другим, несравнимым. Эти величественные храмы, монастыри, города. Золото, мелкие детали, статуи Будды, острые крыши, словно на картинках про старый Китай.. И всё яркое, при этом земное, листья на деревьях слишком тёмные, трава сочно-изумрудная.       Иккинг смотрел на (она же практически бесконечная, чёрт) лестницу. Людей было немного, так как, насколько парню не изменяла память, сегодня был будний день. Однако маленькие палатки с сувенирами-колокольчиками и статуэтками богов действовали. Посреди лестницы мирно спали собаки, рядом с которыми стояли таблички с призывом не гладить.       Слабость к животным погубит когда-нибудь Хэддока. Ну просто этим большим глазам-бусинам невозможно отказать — даже если они ни о чём не просили, — поэтому последняя булочка из рюкзака медленно перекочевала в желудок овчарки.       По бокам лестницы Змеи-драконы яркие, фантастические, неземные, при этом совершенно не резали глаз, словно находились на своём положенном месте. Жёлтое в целом хорошо гармонировало с зелёным.       Не заплатив тридцать бат и пройдя зайцем, Иккинг вновь отправил фотографию Тафнат, в этот раз странного дерева, у которого листья розовые.       "Не знаешь, как называется?"       "Без понятия. Словно под радиацией. Но тень от него отличная."       "Точно."       Подумав, Иккинг написал ещё матери. В ответ краткое "Поздравляю" с милым смайликом.       Здесь пахло ароматическими палочками и воском, который жгут в буддийских храмах. На плечи опустилось спокойствие. На смотровой площадке — ветер и отличный вид на город.       А Иккинг понимал, что то чувство под рёбрами, глубже сердца, которое скручивалось узлом — нечто, ради чего он поехал в поиск.       На цифры на запястье за месяц взгляд не был брошен ни разу.       Астрид решила отправиться прежде всего в США, ведь какая разница, в каком направлении ехать, если куда ни повернуть, то везде равно? Однако на прямую не получалось, так что заехать в Гренландию было разумным решением (не больше пары часов, ведь пересадка, но всё равно).       Это было чертовски, чертовски холодно! Минус семь по Цельсию ощущались благодаря жгучему морозу и ветру как все минус сорок. А столица, которая, казалось бы, должна была быть населена хотя бы сотней тысяч людей, практически пустынна. Дома были расположены так далеко друг от друга, а колючесть воздуха доводила настолько сильно до слёз, что одиночество где-то изнутри подкатывало.       Астрид сфотографировала отделённые минимум парой сотней метров друг от друга домишки и отправила Раф с подписью "Даже у нас не так пустынно".       Астрид уже восемнадцать, она полна решимости найти своего соулмейта, при этом попутешествовать по свету. Она оставила лучшую подругу, любимых родителей и любимое дело ради своей мечты — звучит очень по-героически, не так ли? То, что первая же остановка так сильно разочаровала, девушка старалась не брать в счет; дальше будет лучше. Возможно.       В кресле пассажира Хофферсон ощущала себя не в своей тарелке.       А Канада — страна эмигрантов, и даже со своей немного выделяющейся внешностью исландка терялась среди всевозможных людей с разными чертами лица и комплекции. Города-мегаполисы, и памятники архитектуры здесь слишком современные, но не поставить галочку напротив пункта с Ниагарскими водопадами любой человек, приехавший сюда, считал невозможным. И это достаточно круто — стоять на границе со светящейся водой, нескончаемым потоком энергии.       Рядом США — на самом деле не очень рядом, учитывая, насколько страна огромна — и плотная сеть железных дорог манила к себе, но оставить всё лучшее напоследок было бы мудрым решением.       «Вид с Канадской стороны лучше» — так вещал гид на английском языке, пытаясь перекричать шум воды в громкоговоритель. И это настолько верно, что потерять дар речи было раз плюнуть.       Этот шум, как вода точила камни с самого существования, эта сила, неоспоримая красота — это восхищало, удивляло и заставляло улыбаться от счастья. При всём своём желании девушка не могла точно описать, что её приводило в восторг, но вот этот момент, когда вокруг смесь французского с английским резала слух непривычностью, чуть ниже взора брало начало огромнейшее облако воды, поднимающееся неровным столбом под небо, разбивающийся поток, который слышно задолго до приближения к берегам, волшебная свежесть и мокрые щёки, Астрид поняла.       Она отправилась в соул-поиск, чтобы найти свою родственную душу и увидеть весь мир в его великолепии.       Вот это перед ней — это великолепие природы.       Ниагарский водопад — на самом деле водопады, но ей хватило лишь одной Подковы и ночного представления, чтобы спровоцировать у себя аритмию. В мотеле она не могла уснуть и всё выбирала фотографию, чтобы отправить подруге, когда:       "У меня километраж резко сокращается!!!!! ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ АСТРИД"       Астрид склонила голову набок и прыснула в кулак. В конце концов, если сама Раф не хотела ехать ни в какой поиск, это не значило того же желания её родственной души, которая, судя по всему, направлялась ровно к своей цели, избегая всяких вещей, вроде посмотреть на мир.       "Сиди на месте ровно и жди."       "А если он урод, а если он это она, а если мы оба дебилы, а если он не для этого едет, а если километры вновь остановятся и не пойдут АСТРИД ЧТО ДЕЛАТЬ"       "А если вы подобные соулмейты?"       "Тогда бы он вообще с места не сдвинулся"       "Просто жди и наслаждайся, Забияка. Если километры перейдут в ноль с лишним, тогда действуй." А потом досылка:       "Лучше посмотри на это"       "Красиво".       Астрид заснула со счастливой улыбкой на губах.       Дешёвые мотели с противным запахом сырости или даже несколькими соседями с мутными намерениями — теперь лучшие друзья бюджета. Однако это не значило, что человеку не захочется как-то раз пожить в роскоши.       Это было чертвоски плохо. Астрид с мировой печалью в глазах смотрела на смс от банка, который известил её о счёте на карте. Одна шестнадцатая бюджета внезапно ушла (правда внезапно, девушка этого не хотела (разве что малость телом) на чистый номер в небольшом отеле и банку кленового сиропа. Нельзя же уехать, так и не вкусив хорошие радости чьей-то жизни? И пусть денег не так-то много потрачено в принципе, но с учётом ограничения — так она не протянет больше месяцев двух.       Перехватив небольшую дорожную сумку поудобнее, но хватаясь так, словно в ней жизнь была сосредоточена, Астрид несмелым взглядом окинула перрон. Возможно, не самый лучший выбор транспорта, да и на самолёте было бы удобнее, но нельзя выбрать способ лучше, чем поездка по земле, чтобы насладиться земными красотами чужой страны, пусть для этого и пришлось преодолеть "небольшое" расстояние. Из Монреаля шёл поезд до Нью-Йорка.       Это было тем, что Астрид хотела всю свою жизнь. Глупая мечта, при выполнении которой тряслись коленки, а на губах появлялась глупая улыбка, которую не получалось усмирить никакой силой воли.       Впрочем, мечта на то и хороша, что мечта.       Ни стука колёс, не малейшего покачивания от стыков рельс, ни, что даже печально по-своему, красивых видов за окном. Ну, за тот час, который прошёл. А ещё до крайности медленно.       Астрид посмотрела на аккуратные цифры на запястье, которые не слишком спешили меняться. Эй, ваша хозяйка проехала уже как минимум пару километров, так какого чёрта.       Цифры действительно не торопились. 14870 — и это было волнующе. Неужели её соулмейт тоже решил отправиться в поиск, как и она? И они двигаются... в противоположные стороны, раз расстояние уменьшается настолько медленно? В любом случае, ноль сменился девяткой, когда кровь отлила от кожи и, переместившись так, что было видно маленькое пятнышко глубоко где-то от верхнего слоя, вновь появилась в виде другого числа.       На пару километров они стали ближе. И это — ведь их цель, да?       Поэтому не стоило переживать.       — О, ты в поиске, да? — незнакомка внезапно заговорила совсем рядом с ухом; Астрид остановила свой кулак возле самого носа. Довольно красивого носа, кстати. Как и лица. — Что за жестокая реакция... Прости, я не хотела тебя напугать! Но просто я тоже в поиске, — девушка поправила чёрную мешавшую глазам прядь левой рукой, на запястье которой осталось меньше шести сотен километров. Всего лишь трёхзначное число. — Поэтому подумала, что будет весело провести оставшееся время с кем-то, кто меня понимает, — незнакомка слегка нервно улыбнулась, отводя взгляд и пожимая плечами. Мол, сама понимаешь.       Девушка была примерно сверстницей Астрид, говорила на чистом английском с слегка американским акцентом и выглядела довольно опрятно, к тому же даже к концу путешествия могла позволить себе поехать на поезде и растянуть ожидание. Зелёные глаза напротив лучились надеждой.       — Ну и что ты тогда тут сидишь? Место рядом со мной свободно, — Астрид улыбнулась и похлопала по соседнему креслу, сама откинувшись на спинку мягкого сиденья и убрав мешающий подлокотник. Попутчица счастливо улыбнулась и тут же перескочила с места сзади на соседнее к Хофферсон, не забыв прихватить рюкзак. — Я Астрид. Из Исландии.       — Меня зовут Хедер, я из Чехии. Как давно ты в поиске?..       — О, Европа! Жаль, что мне так и не доведётся там побывать, судя по всему, — за окном мелькали недостроенные здание и обычные серые дома, которые, кажется, сливались в одну бесконечную массу, от которой хотелось проблеваться. Вот яркие зелёные глаза Хедер были им отличной заменой. — Я сначала подумала, что у тебя слегка американский акцент... переучивалась под соулмейта? — Астрид шутливо улыбнулась, на что Хедер закатила глаза. — В поиске... Совершенно недавно. И месяца полного ещё нет. А как ты?       — Полгода. Ни в Африку, ни в Австралию не ездила, а из Европы свалила сразу. Решила, что хватит бегать. К тому же, по факту... вернулась в главный центр.       — Фи, политические шуточки.       Девушки одновременно рассмеялись.       Астрид впервые с кем-то так хорошо говорила с тех пор, как покинула родной город. С Хедер было легко, весело, да и ехали они пока что в одну точку. А ещё Хедер боялась, точно таким же страхом была больна, что и сама Астрид, поэтому как-то помочь ей — это казалось правильным.       Иккинга покорила и местная еда (которая явно была не для его желудка), заставив воспользоваться специальной медицинской страховкой на такой случай. Наверное, каждый мечтал не попасть в такую ситуацию. Не очень-то романтично...       Поэтому в Китае, где душно, жарко, много народу, смог над головой и без неба практически, Иккингу понравилось не очень. Нет, он не расист. Возможно, он немного обидчивый. И теперь, возможно, все восточные узкоглазые люди ему будут напоминать того ублюдка из ларька быстрого питания. И останься в нём ещё хоть капля того экстрима или азарта при виде странной и незнакомой еды, он бы обязательно попробовал хотя бы жаренного таракана — подождите, разве это их национальная кухня? — или вон то вкусно пахнущее рагу, которое, возможно, сделано из собачины.       Но как-нибудь в другой раз. (В следующей жизни, если точнее.)       Пекин — один из древнейших городов мира, и в нём помещается столько людей, что нельзя даже вообразить их реальное количество. Вечная толкучка, слегка... скорее, безвкусные небоскрёбы, которые ещё и под землёй продолжались, дым, жара, запах едкий какой-то — это было не для Иккинга. Зато Китайская стена поражала своим величием. Это было видно не сколько по ней самой, древним камням и знаниям, что под ними чужие кости, не менее древние, чем эта стена. Это видно по глазам, которыми смотрел народ на своё достояние, детище, поражаясь его мощью и величию, значимости. И сам ты невольно смотрел так же.       Россия — погружение во времени. У Иккинга чувство, словно он оказался в годах восьмидесятых-девяностых, ещё до своего дня рождения, и ощущал все прелести того времени. В центре Питера — словно кладбище архитектуры; большинство домов занавешены зелёными полотнами, а открытые пусть и были красивыми, представляли собой мешанину стилей и выглядели одинокими, никому ненужными. Проходной пункт, но фотографию из Эрмитажа Хэддок другу отослал:       "Отгадаешь, где?"       "В каком-то убогом месте"       "Никто так ещё не оскорблял эрмитаж"       "я без понятия, что это"       "Фу таким быть"       "У меня есть проблемы посерьёзней"       Брови Иккинга приподнялись вверх, выражая искренне удивление и заинтересованность в происходящем — у Таф всегда было всё настолько хорошо, несмотря на размеры задниц, куда он попадал, что аж тошно становилось от этого идиотизма.       "Я внимательно тебя слушаю", — Иккинг отправил сообщение и присел на один единственный стул в зале, на котором, судя по недовольному выражению лица бабушки, должны были сидеть старые люди. Парень окинул взглядом Малахитовую гостиную, чуть про себя сморщившись — те времена были слишком уж вычурными.       "Отец взял меня в поездку в исландию. и сейчас километры на моей руке стремительно сокращаются до трёхзначного числа"       "А в чём проблема?"       "страшно же"       "Дурак?"       "Сам же знаешь, что дебил"       "ты можешь на неё и не натолкнуться. можешь приехать в совершенно левый город, пусть отец взял тебя чисто из вредности. можешь просто убежать при виде неё. я, конечно, сомневаюсь, однако"       "куда пропали заглавные буквы?"       "Так я удовлетворяю твоё чувство прекрасного?"       "Да, спасибо"       Задирака был странным парнем, но приятным и, на удивление многих его знавших не очень близко людей, верным. До костного мозга, до ядра в каждой клетке. И Иккинг искренне был уверен, что в пару ему досталась какая-нибудь такая же взбаломошенная ненормальная с гипербилированной моралью.       Столица Германии поразила не своей разобранной туристами по кусочкам великой Берлинской стеной, хотя после Китайской смотрелось это не так уж велико, а... алкоголем. И лучше Иккингу не вспоминать эту половину месяца.       Чехия, Прага поразили не архитектурой, которая в Европе, в общем-то, несильно отличалась (хотя не признаться, что впечатляла, всё равно что соврать самую очевидную ложь), а легендами. Голем, железный рыцарь с девушкой, призраки, часы на главной площади, а что только не говорили про Карлов мост. И эта обворожительная красота старого света, где дух Европы стоял густым туманом. Ярмарка на главной площади, множество палаток, напоминающие те самые праздники сбора урожая и веселье на древних карнавалах. Ведьмы смеялись, часы отсчитывали положение солнца на небе, скелет воробья проглотил. Трдло было умято всухомятку.       Фотографию с моста он прежде всего отправил Валке, а вот скелета на часах — Таф, чтобы тот тоже восхитился. Как и ожидалось, друг оценил. Мать сдержанно поздравила, сославшись на дела, но Иккингу на секунду показалось, что что-то не так. Впрочем, неважно.       Франция была... Францией. С округами, с Эйфелевой башней и порхающими светящимися огромными, но прекрасными бабочками на высотных зданиях. С Лувром, с высокими ценами, с киром, с запутанной системой метро, переплетающейся с RER-ами, с Монпарнасом, величественным среди всех старых и немощных, с Орсе и его звёздной ночью над Роной, с площадью Трокадеро. И весь Париж совмещал в себе так много, что хотелось смотреть и смотреть, слушать, вникать, собирать по крупицам знания от разных гидов, говорящих на английском. Стена любви, посвящённая соулмейтам и их половинкам. Иккинг рассматривал красные брызги на стене и где-то в закоулках части собственной души смеялся.       Париж — удивителен. Здесь в конце зимы можно ходить в одной толстовке, а снега практически нет. В Париже пахло практически цветущей сакурой, пахло дождями, пахло... духами, новой одеждой. Париж серый днём и золотой ночью. Он завлекал, заставлял заглянуть в разные места, рассмотреть серые улицы, прислушиваться к ночной жизни. Просто затягивало — оглянуться не успеешь, как пройдёт месяц.       Весной в Париже до отвратности красиво, розово и дурманно.       Весной в Париже приток тех, кто в поиске, и тех, кто просто туристы — поток контрабандных сувениров и алкоголя увеличивался в два раза. Иккинг с безразличием на лице наблюдал за тем, как два афро-француза с большими кольцами, на которые нанизаны маленькие эйфелевы башни трёх цветов за полтора евро, увивались за парой обычных туристов. Летели игрушки мигающие в воздух, поднимаясь слишком высоко до маленькой горящей точки на небе, и падали вниз медленно и далеко от запускавшего — практически на найти. Под свистки полиции и общий ропот Иккинг обернулся на сто восемьдесят градусов и замер перед сияющей золотом и белыми огнями Эйфелевой башней.       Билет наверх стоил неприлично дорого на подъёмнике, но пешком в два раза дешевле (а назад никто и не проверял тип подъёма, так что ничего страшного). Отстоять очередь в, кажется, несколько километров, рассматривая самых разных людей, от мусульманок с детьми до странно-одетых, но милых японок с слегка серыми парнями... это несложно. Сложно, если совсем честно, подняться наверх и не пасть духом. Потому что когда оказалось, что ступеньки пронумерованы через каждую пятую, а ты считал их, как последний дебил, дошёл даже до двухсотой, при этом ведь даже постоянно на узкую лестницу глядя... Настроение немного падало.       Этажом выше — магазинчик со сладостями, на третьем ярусе — ресторан, который даже за чашку кофе устанавливал цену в твоё пожизненное рабство. Париж сверху песчаный такой или как слоновая кость; точно определиться не получалось. Трубы, много труб, и кованные балконы, вблизи наверняка в виде плетения стеблей с листочками. За дворцом Шайо возвышались высотные здания, стеклянные, практически незаметные, когда пасмурно. Но не хватало чего-то слишком важного, такого символичного, что было главным отличием этого города от остальных — с Эйфелевой башни не видно Эйфелеву башню.       Когда заходишь в Лувр — только трепет, только восторг, только благоговение перед чем-то настолько великим, что ты сейчас увидишь. Ты просто впитываешь вместе с воздухом, вместе с бликами от множества словно разбитых стёкол октаэдра, и смотришь, смотришь, смотришь во все глаза, память телефона до конца расходуешь. Так случилось и с Иккингом. Он не мог воспринять до конца, что сейчас видел, что рассматривал в мельчайших деталях, даже почему его это так завораживало. На нижних этажах людей мало, а скульптуры такие красивые, плавные — до нашей эры, это даже воспринять нельзя, настоящая древность! — неточные и безликие. Венера Милосская, Артемида, Ганимед, а список бесконечен. В голове всплывали мифы древней Греции, затем некоторые отрывки из римской и даже египетской мифологии, но парень упрямо лез в интернет, чтобы точно узнать, про кого это, про что это, какому эпизоду жизни посвящена.       Это весьма освежало память и вливало какую-то доселе невиданную энергию прямо в тело, когда хотелось больше узнать, расспросить кого-нибудь, получить больше информации.       Когда Иккинг вышел на какую-то служебную лестницу в третий раз, то признал — пусть все пути вели туда, но он, очевидно, сбился со всех сразу. И понял лайфхак на будущее: иди за китайцами и найдёшь Мону Лизу. Перед пуленепробиваемым стеклом со сплошным бликом света, перед толпой в пять плотных рядов Иккинг отступил — Лувр не обойти за один день, да уезжать из Парижа он пока не собирался, так что время для любования этой картиной ещё найдётся.       Метро никак не поддавалось освоению (сотрудники плохо говорили по-английски, а прохожие местные тем более, если в какой непрезентабельный район заглянешь). Иккинг с горем пополам объяснился с кассиршей и купил билет до Диснейлэнда — только не надо обвинять взрослого парня в том, что он хотел исполнить свои детские мечты, — который оказался с пересадкой. И, о чудо, разобравшись с линией, куда ему надо, и даже как пересаживаться, Хэддок натолкнулся на непреодолимое препятствие — турникет не открывал проход, сколько штрих-код не прикладывай. Пришлось зайцем проскочить за дамой, уложившись ровно в четыре секунды и при этом так, чтобы совсем неприлично не выглядело.       Цветение сакуры в Диснейлэнде — лучшее, что могли увидеть детские глаза. Работницы сами собирали эти лепестки в прозрачные пакетики, видимо, для дома или порадовать своих детей. Иккинг шагал по четырём странам, глядел во все глаза и отрывался совершенно по-детски, ныряя в чёрную дыру.       "Какое опасное сэлфи, ты крут, бро" — прокомментировал Таф в инсте фотографию во время мёртвой петли на космической горке.       Иккинг слегка стыдливо улыбнулся, вспоминая, как пролезал через всю очередь через специальный проход по особым билетам, а потом и вовсе обгонял, извиняясь, что у него друг впереди. Вот что его приводило действительно в искренний ужас — это безмерное пространство, наполненное людьми и при этом невмещающее их всех в себя.       "Итак, ты можешь делиться своей радостью"       "Я просто буду обязан вас познакомить. Впрочем, неважно, лучше посмотри"       Иккинг внимательно рассмотрел фотографию двух людей. Что не говорил Таф, но он светился счастьем изнутри, словно в него кто-то кусочек солнца запихнул, а девушка была точно такая же.       "Поздравляю"       "Ты просто представь, мы подобные соулмейты! Подобные! Да никому так свезти не может, как мне. У нас даже имена... Её Рафнат зовут".       "Не свезло вашим родителям, которые уже пытаются подсчитать, сколько хлопот вы им доставите"       "Ну тебя. Мы оба на физическом факультете. Уж мозги-то у нас есть, чтобы жить одним"       Иккинг улыбнулся, разглядывая практически копию своего лучшего друга не только по внешности, но, похоже, и по характеру. Про таких говорили, что они разделённые близнецы, что настолько едины, что Бог не смог даровать разные тела, чтобы осколкам легче было найти друг друга.       "Я правда рад за тебя"       "Я знаю. Спасибо тебе"       Нет, никто из них не плакал в этот момент, находясь на не таком уж большом расстоянии друг от друга, просто дружба, которая навсегда, в глаз попала безграничным счастьем за другого.       Астрид проснулась от присланной фотографии. Экран, треснувший от левого уголка до противоположного правого, практически ослепил глаза. Но больше она слепла от чужого счастья:       "Мы подобные соулмейты, Ас! Подобные! Да это же просто... я не знаю, какой у тебя часовой пояс, но просто обязана тебе сказать: ты будешь обязательно счастлива, после того как найдёшь свою родственную душу. Он так похож на меня, при этом словно... дополняет. У него даже имя — Тафнат. Ас, я счастлива до безумия, что хочется летать. Я обязана вас познакомить!"       Астрид улыбнулась, рассматривая лицо парня; действительно как две капли воды. Интересно, смогут ли родители оторвать их друг от друга? Астрид пустила смешок в никуда и написала:       "Я правда счастлива за тебя, Раф".       "Я просто не представляю, как жить дальше без связи. это великолепно. это словно смысл жизни"       "А почему раньше не хотела? Почему не желала с ним видется?"       "Ты же знаешь, я у нас дура хд А если серьёзно, то страшно ведь до безумия. Это то, что полностью перевернёт жизнь. После чего не будешь заботиться о себе. Будешь думать и жить только ради другого. Сомневаться, в чём раньше был уверен: где жить, на каком языке говорить, что есть цель всей твоей жизни? мы оба на физическом, так что нас полно общих тем и планов на будущее. Но мы не... в том смысле, когда положено противоположным по полу парам. И это не придёт. Не хотим расстраивать родителей".       "Ты молодец, Раф. Хорошо постаралась".       Пусть хоть у кого-то всё было хорошо.       Астрид не дура, не доверчивая простушка, отправляющаяся на поиски родственной души только ради родственной души. Но Хедер, милая Хедер, которая так много рассказывала про историю штатов, про Большое яблоко, которая водила по аллее славы, купила им двоим билет на мюзикл в Бродвее, такая искренняя, когда пищала от ужаса и радости одновременно, ведь число на запястье стало двузначным...       «Я сняла не все деньги, так что выживешь. Счастливо оставаться :-*»       Нет, серьёзно, люди оставляли известие о собственном преступлении, ставя в конце целующий смайлик?       Люди в поиске — действительно лакомый кусочек для мошенников, но тех, кто наживался на соулмейтах, ненавидели в преступных кругах даже больше педофилов. Да, это было легко. Удобно. Но настолько... неправильно, что выть волком — нормально.       Астрид рыдала, позволяя себе с горя засесть в каком-то баре и напиться до одури и веселья. И это было действительно хорошо.       Пока она не проснулась голая, укрытая лишь одной простынёй, рядом с храпящим парнем, у которого на запястье был золотой ноль. А его соулмейт готовил блинчики на кухне, напевая песенку.       И худшее, что могло случиться с человеком в поиске, случилось именно с несчастной Астрид.       Изнутри выворачивало от отвращения, кости с мышцами наружу, оболочку внутрь, и чувства заботливо поливали кислотой мораль с совестью. Так холодно, так больно, так одиноко. И она не в сопливом фильме, где подобное — лишь недоразумение. Собственная блевотина воняла сбоку кровати, а засохшая сперма на животе стягивала кожу. Тут даже не место надежде на недоразумение.       Когда парень рядом с ней проснулся, Астрид просто заплакала. Она без денег на поиск, без девственности, которой лишилась с первым попавшимся парнем по пьяни в баре, она немытая, не одетая, не представляющая, как дальше жить.       Более высокий парень в фартуке назвал голого, лежащего рядом с девушкой, ублюдком Сморкалой и дал успокоительного, а затем проводил в душ опустошённую Астрид.       Кривоклык и Сморкала оказались буквально спасением Хофферсон:       — Можешь поработать у нас внизу в баре, как раз временных сотрудников набираем. Платим немного, но жить можно здесь. Две комнаты пустуют.       В конце концов, она решила здесь задержаться.       Девушка смотрела на пару с восхищением, через пару недель с недопониманием, когда приставания со стороны Сморкалы (настоящего имени она не знала до самого конца, да все его так называли, поэтому надобности не было) переходили всякие границы.       — Мы, конечно, соулмейты, но наша связь... — Кривоклык взъерошил свои красные волосы и почесал затылок, пытаясь не обращать внимания на золотой ноль на правой руке, — она скорее братская, — мужчина посмотрел на Сморкалу, который пытался придумать новый коктейль для меню. — Или даже отца с сыном.       — Как ты с ним уживаешься, — восхитилась Астрид и облокотилась на барную стойку, предвкушая скорый вкусный ужин.       — Знаешь, сам без понятия.       Астрид застряла в Нью-Йорке на полгода. И только когда иллюзии спали, когда наваждение прошло, она поняла — этот город сер, этот город пуст, этот город безличен со всеми своими звёздами, клубами и статуей Свободы. Люди в нём бесцветные: одеваются в серое и лишь бы поудобней, ездят до работы на машине, даже если она в пяти минутах ходьбы, никто по улицам не носится, чтобы поиграть в догонялки. Возможно, возможно ночью этот город немного оживал с преступностью, с такими, как Кривоклык, чьи волосы пылали огнём, а серьги отливали всеми блесками лазеров. Но всё же днём общая масса душила, а на улице улыбаться не хотелось, потому что просто так — странно, улыбаться-то нечему. Нью-Йорк старый, высотный, статный, но далеко не город будущего. Загазованный, без движения машин из-за пробок с утра до вечера, зелёный только в разве что Центральном парке, он казался таким статным мужчиной, который вроде бы что-то значил, а говорить с ним было неинтересно и скучно, но общались-то из-за статуса.       — Астрид, у нас молоко закончилось. Сходишь? — Кривоклык закрыл дверцу холодильника ногой, недовольно хмурясь. Вот он, завтрак холостяков: хлопья, стакан сока и тост.       — Конечно, — девушка кивнула, натягивая поверх майки серую толстовку. Немного нечестно, когда подстраивался под окружение, при этом продолжая его не любить, но как-то это так происходило.       По пути назад на глаза попалась небольшая булочная, которая только недавно открылась, и, если очень честно, то какой-нибудь выпечкой настоящей, не из супермаркета, Хофферсон бы себя побаловала. И пусть уже перевалило за шесть, однако вечером и менее заметны лишние калории.       Сладость ванили, свежих булочек, одинокая жёлтая лампочка на потолке и маленькое помещение с витринами, обставленными всевозможными хлебами. Как это мило, тут даже было печенье в виде поезда и Эйфелевой башни.       Как это мило, тут был перепуганный взгляд Хедер, прячущейся за углом. Стоп, нет, ничерта это не мило.       — О, здравствуйте! — тучный мужчина вышел из служебного помещения, откуда веяло жаром. — Похоже, вы наш последний клиент на сегодня. Хотите что-нибудь приобрести?       Астрид закусила щёку изнутри и посмотрела внутрь большого пакета на бутылку молока, силясь не улыбнуться как побитая собака.       У мужчины был золотой красивый ноль на руке. Такие же золотые волосы и добрейшая улыбка настоящего пекаря, как из какого-нибудь диснеевского мультика. Он не был особо красивым, но он не был и уродом (некрасивых людей вообще не существовало), он был добрым и мягким, располагающим к себе. А ещё, видимо, немного стеснительным.       — Мне печенье. В виде поезда. Три штучки, — мужчина смущённо улыбнулся и пошёл обратно в «мастерскую», попутно объясняя:       — Вы не против немного подождать? Как раз минут пять осталось до новой партии, а давать вам с витрины уже остывшие это как-то... плохо.       Астрид ободряюще улыбнулась и кивнула вслед уходящему мужчине.       — Тебе повезло, Хедер. Тебя же так зовут-то хоть? — Хофферсон попыталась, чтобы в её голосе не было ни насмешки, ни злости, ни грубости, лишь толика счастья и интерес ко всему происходящему.       — Раньше ты была краше, — произнесла Хедер тихим голосом, так и не выглянув из-за угла то ли служебного помещения, то ли подсобки.       Булочная была обделана деревом изнутри, здесь пахло ещё свежестью леса. Для этой девушки с изумительно зелёными глазами такое место подходило как дом. Здесь уютно, тепло и вспоминаешь семейные вечера перед камином. Пожалуй, сюда хочется возрващаться.       — Как-то поддалась, — Астрид пожала плечами и жалко улыбнулась, дёргая себя за кончик косы.       — Тебе надо отсюда уехать.       — Если бы я могла, я бы уехала.       У Хофферсон глаза — острые льдины, о которые режешься, режешься и страдаешь, не в силах остановить муки совести.       — Прости, — Хедер полностью вышла из небольшого помещения и переложила руки на чуть выпирающий живот. За большой зелёной футболкой практически незаметно. — Но...       — Денег нет. Это и так понятно, — взгляд Астрид смягчился, она поменяла позу, расслабила плечи, примиряясь с судьбой и чужими золотыми нулями. — Я рада за тебя.       — Вот ваше печенье! С вас десять долларов, — мужчина легко втиснулся между девушками, заграждая Хедер своей тучной фигурой и протягивая вежливо горячий бумажный пакет, от которого пахло просто изумительно. Знал всё. И любил, никому не отдаст. Родственная душа ведь.       — Благодарю!       — Рыбик, отойди, — шикнула Хедер и тут же сама проскользнула на улицу вслед за знакомой, крича: — Я помогу тебе! Обещаю!       Астрид лишь помахала рукой на прощанье.       Беременные девушки до крайности настырные. (А ещё словно имели чутьё ищеек и дедукцию Шерлока Хомса.)       — В нашем клубе ночью беременным запрещено, но твоя подруга пролезает уже третий раз. Это же для неё вредно! А если поползут слухи, — шипел Кривоклык за ужином, подкладывая очередной кусочек мясного рулета Сморкале, — то что тогда? Поговори с ней!       Через неделю было решено, что Астрид уезжает.       Нью-Йорк создан для одиночества, когда гуляешь по нему среди толпы ночью. Раф присылала одну фотографию за другой, но все они были сделаны из сидячего или лежащего положения. Астрид улыбалась, уткнувшись в телефон, и гуляла до конца ночи. Небо-то у всех одно над головой.       Иккинг с удивлением обнаружил себя в один прекрасный момент поступающим в ISIPCA с дипломом о заочном законченном высшем химическом образовании и остановился. Можно ли так поступить? Нормально ли это? Два года — это не пара месяцев, учиться будет сложно до чёртиков перед глазами, а работать надо продолжать, при чём подыскивать нечто более высокооплачиваемое, что полностью бы покрывало программу расходов. Конечно, для людей в поиске есть заочное обучение, но всё же...       Парень подумал, плюнул на всё это, ведь чего перед самым началом поворачивать назад, и к своему же шоку поступил. Он один из двадцати счастливчиков, которые будут обучаться заочно.       Его действительно влекли запахи, их свойства. Ведь это же так... красиво! Запах всегда подчёркивал статус, внутреннюю красоту, атмосферу, завершал образ, говорил о годах, происхождении, предупреждал, располагал. А знать досконально, как всё это действовало, помочь кому-то завершить свой образ — это же круто.       (И как его после такого собеседования вообще приняли.)       Иккинг уже неплохо говорил на французском, знал тайные местечки Парижа, удачно снял квартиру и работал менеджером по продажам в маленьком магазинчике. Всё было до того хорошо, что не верилось.        Хэддок был уверен, что Таф или Валка рассказывали отцу, как он и где именно, потому что сам об этом забывал, да и не хотелось — нет, Иккинг не был маленьким обидчивым ребёнком, ни в коем случае, — потому что распрощались не в лучших тонах. Однако мать потребовала в приказном тоне. Таф сказал, что уже давно не говорил ничего Стоику.       "С мной всё хорошо, поступил в Париже на заочку, пока с места не двигаюсь."       "А на кого?"       "Парфюмер."       "Я рад за тебя, сынок."       На душе сразу стало легче, теплее и приятнее, улыбка приклеилась к лицу на месяц целый. Пока не случилось нечто под названием «Покинула удача»:       "Что мне делать, Ик? помоги. я не знаю. это я во всём виноват. я не должен был соглашаться с этой тупой идеей. но это было так прикольно, типа знаешь самому пробраться на самолёт и взлететь. раф говорила, что есть опыт и она смотрела за подругой как это делается и чтовообще весело будет. ну мы же любим всё это я сразу согласился и просто дураки в итоге. дураки не болеет да? я тут целый сижу, а ей говорят что ходить больше никогда не сможет. это я виноват, понимаешь, я! что мне теперь делать?"       Иккинг не сомневался, что прошло уже достаточно времени, прежде чем Тафнат написал ему. Может быть, недели две. Три. Если бы он был рядом, то просто обнял и не отпускал — пока Таф не проорётся, не проплачется, не выпустит весь гнев, а потом бы просто хлопнул по плечу, отвёл бы своего друга к родственной душе, шепнув ей что-нибудь объясняющее про Таф, и оставил бы их. А потом бы эти двое катались по коридорам больницы, пугая медперсонал. Но он не рядом. И не может.       "Просто подумай, что теперь можешь сделать для неё. На ноги встают даже те, кому пророчили вечный паралич. И даже если ты не виноват, но так считаешь, то поддержи её, большего от тебя не нужно. Будь с ней. Не смотри на неё с жалостью. Живи ради неё. Вы оба сможете. Всё сможете. Не заставляй её страдать морально, Таф."       Таф не отвечал больше полумесяца, но потом просто написал обычное "Спасибо". Без смайлов, фотографий или аудио. Человеческое спасибо.       Иккинг вырвался из пут парижской романтики, отправился в Исландию, познакомился с всё ещё сидящей в коляске милой Раф и забрал пару в Нидерланды. В Амстердам.       Раф была до жути похожей на Тафа, и сначала Иккинг даже подумал, что без возможности ходить остался именно его друг (страх иголками под кожу до костей и подкатывающая волнами тошнота), но черты лица Раф были более мягкими, женственными, волосы были длинной косой, а губы — нежной улыбкой. И тише она была, чем Таф. После катастрофы, как позже оказалось.       Амстердам — велосипедный город какой-то, и тех, кто ездил по дороге не на них, словно каким-то выродками или ублюдками считали. А ещё Амстердам — город свободы. Физической. И на целующихся молодого парня и старого деда на скамейке внимания никто не обратит — отвращение-то вызовет, однако кто что сказать может? А ещё город цветов, тюльпанов. И город сыра. И город, в который сложно попасть.       Иккинг улыбался, глядя на весело смеющихся друзей. Сам он предпочёл ничего не покупать, разве что небольшой деревянный тюльпанчик.       — Чёрт, это семена чёрного тюльпана! — Раф резко затормозила колёса перед витриной маленького магазинчика и развернулась на сорок пять градусов, проехавшись по ступне Таф. — Охренеть. Хочу.       Она смело поднялась по пандусу, сама открыла дверь и въехала внутрь. Иккингу показалось странным, что окна затемнены, но, возможно, для каких-то растений вреден солнечный свет? Мало ли что вывели учёные в своих лабораториях.       Через несколько минут Раф вылетела из магазинчика, развивая скорость чуть ли не сто километров в час, прикрикивая:       — Да что бы я! Ещё раз! Твою ма-а-ать! Никогда в жизни! — срывающимся голосом то ли от истерики, то ли от смеха. Раф снизила скорость в конце улицы, когда чуть не сбила собаку вместе с человеком, и попыталась отдышаться, унять слишком быстрое и шумное сердцебиение. — Большое, красное, почему оно красное с тремя белыми крестами по вертикали?..       Таф с интересом посмотрел на свою родственную душу, затем с таким же любопытством просунул голову в магазинчик. Показал большой палец вверх и зашёл внутрь. Иккинг готов был поклясться, что слышал предвкушающий ехидный смешок.       Хэддок свалил на следующий день, выдохнув с облегчением, когда смотрел на раскрасневшихся друзей, у которых в глазах теперь у обоих бесы плясали. Не маленькие, сами домой вернутся.       Иккинг решил отправиться дальше, пока было время продолжать путешествовать до следующего круга ада. Ни в США, ни в Канаду или Мексику не хотелось. Но пролистывая картинки с тегом #Soulquest, наткнулся на нечто замечательное и до замирания сердца красивое.       "Эх, Ас, если бы ты не была помешана на своём соулмейте, я бы тебе сейчас такого парня порекомендовала! прямо как раз для тебя" — Астрид с недоумением уставилась на экран телефона, быстро печатая ответ до взлёта:       "А то ты не знаешь, почему я так помешана. Сама же ведь уже..."       "Любовь-то бывает не только с родственной душой! ы, ну тебя, счас обижусь."       "Я пришлю тебе фотографии из Боливии."       "Хорошо, что ты не засела в США."       Астрид внимательно смотрела на быстро меняющиеся красные цифры на правом запястье, которые приблизились уже к четырём тысячам ровно, и лишь могла согласиться с Раф. Хорошо, что не засела. Хорошо, что так посчастливилось встретить новых друзей. Астрид спрятала счастливую улыбку между ладонями и зажмурилась.       Они встретились там, где не было никакой земли и никакого неба, а облака были под ногами такие же, как над головой; где можно ходить по отблескам звёзд и потрогать лучи солнца, наклонившись и достав до носочков. На правом запястье Астрид под кожу врывались частички металла, опустошая воздух от ненужного, и выжигали на костях, сухожилиях, мышцах заветный «0».       0 — это конец несчастий и начало радости жизни.       Она сразу заметила его в редких разбрёдшихся туристов. У него сбоку в волосах каштанового цвета торчали две маленькие косички, в глазах отражалась изумрудами образы бесконечности, улыбка была искренняя, а лицо бесстыже-счастливое.       И на левом запястье у него тоже был ноль.       Астрид посмотрела на свой железный, не горящий, словно заржавевший ноль из-за действия соли, когда мечты разбивались, а реальность впечатывалась в сетчатку глаза.       Так бывает.       Природа тоже ошибалась.       Все не идеальны.       Отвернувшись, Астрид зашагала к кладбищу паровозов.       Встретились они там, где горизонта не было, а небо сливалось с землёй в невесомость. Под ногами — голубизна в облаках и соль, где-то сверху ещё слегка виднеющийся месяц. На запястье левом под кожу закрадывались частички золота, опустошая воздух от драгоценного металла, и выжигали под кожей светящийся солнечными лучами «0».       0 — это конец пути.       У этого человека были короткие чёрные волосы, отдающие синевой, и до ужаса слишком яркие зелёные глаза. Его душа словно была в коме — кошачий зрачок. А на правом запястье такой же золотой ноль, вокруг которого бледная кожа покраснела, а вены с внутренней стороны и внешней ладони взбухли.       Иккинг вспомнил лекции, что родственная душа — и не супруг вовсе, а тот-самый-идеальный, который будет подходить для вашего сердца. Чуть больше, чем лучший друг. Не предаст, не покалечит, повернёшься спиной — защитит, а любит до безумия родственную душу за него самого.       Кажется, мир услышал молитвы Иккинга, и вместо девушки его соулмейт — парень.       — Мне немного неловко, — родственная душа со смущением улыбнулась по почесала затылок, от накала ситуации чуть ли не ковыряя соль под ногами.       — Если честно, мне тоже, — Иккинг рассмеялся, отводя шальной взгляд, но потом посмотрев ровно и протянув руку. — Я Иккинг Хэддок из Новой Зеландии.       — Я Туфлес из Исландии. Фамилии нет, — Туфлес уверено пожал руку и озорно улыбнулся. — Итак, родственная душа, куда бы ты хотел отправиться дальше?