Часть 1
3 ноября 2016 г., 02:12
Примечания:
нуждаюсь в ваших отзывах, честно.
всю уверенность в себе растерял.
Broken Iris – Forevermore
— Что с твоим глазом? — Порядок, — снисходительная ухмылка, усталый вздох. Едва касаюсь кончиками пальцев своей повязки на лице и отдергиваю руку практически в ту же секунду. Нет ощущения боли, только короткий отрезок воспоминания, словно застрявший по ту сторону черепной коробки. Как яркая вспышка, ты знаешь, что лицо пронзила невероятная боль, но что конкретно и каким образом — все это осталось покрыто тонкой полупрозрачной вуалью. И не суть, не интересно. Поднимая взгляд на Накахару, чье лицо одновременно говорило как и об отвращении, так и о каком-то беспокойстве, таком далеком, утаенном в самой глубине сердца, но блестящей в глазах всего какое-то короткое мгновение. Я снова ухмыльнулся, опустил руку и спрятал ладонь в кармане черных брюк. — Давно не виделись, Чуя. Прошло несколько лет с нашей последней встречи, и его лицо стало еще более жестким, и пускай он остается на вид все таким же ребенком, в глазах отсутствует тот наивный блеск, отсутствует эта короткая, но очаровательная улыбка — он понял, научился, что оставаясь в когтистых лапах Портовой Мафии, во тьме: никогда не сможешь ты познать искренней радости, не будет тебе покоя. Пока я разглядываю краем глаза Чую, он силится не смотреть на меня. Знает, по одному лишь взгляду знает, что я практически не изменился, если не считать ловкой манипуляции подчиненными, людьми, врагами и прочим сбродом. Он знает, что у меня есть подопечный, знает, как много ему нужно сносить, чтобы оставаться рядом со мной. И, кажется, что пальцы, сжимавшие холодный стакан с виски, дрогнули. Я упомянул Акутагаву в небольшом рассказе о своей жизни, а его губы уже изогнулись в лисьей ломаной ухмылке. Вкупе с этими рыжими волосами он на него походит только больше, на лиса. — Как он тебя только терпит, — действительно. Вяло пожимаю плечами и делаю глоток. Как он еще терпит, когда на него наставляют дуло пистолета.***
Как оказалось, вернулся Накахара в Йокогаму надолго, и вполне вероятно, что мы снова начнем работать в команде. Радость вперемешку с какой-то ностальгией и отвращением: весьма буйная, необычная смесь, ибо детские привязанности не утратили силу, пускай даже я более не протягиваю ему руку каждое утро при встрече, и не краду с головы шляпу обманным путем. Это приятное чувство, до дрожи, идеальная работа в команде, глаза в глаза, и смешок, короткий, с его стороны. Он страшно доволен проделанной работой, будто от этого зависело, поест он сегодня или нет. И наблюдать за таким одно лишь удовольствие, в особенности когда подмечаю эту деталь вслух; и лицо кривит, подобно девочке-подростку, а сам не выше ее ростом, будто бы ирония, та самая, вселенская, словно так карты легли, а ты все не можешь перестать улыбаться, будто это твоя лучшая на свете шутка. Двойная тьма. Это наше имя, одно на двоих, как близнецы, как те, кто неразлучен, спина к спине, а на деле — кошка с собакой. Неприязнь была всегда, сколько я себя помню, но даже эта неприязнь имела особую, тесную связь, особенно после коротких обжигающих прикосновений, тогда, в баре, когда твои голубые глаза лихорадочно и пьяно блеснули в полумраке, лицо исказило удивление, и даже забыл, как дышать. Я сказал, что ты прекрасен. Возможно, ты понял это не так, как я на самом деле тебе хотел донести, но покрасневшие кончики ушей, попытка спрятать взгляд в стакане с алкоголем — картины лучше не сыскать на свете; и я делаю последний глоток горячительного напитка. Нас называли «двойной черный», помнишь?***
— Ничтожество, разве я отдавал приказ их убивать? Когда в руку передают пистолет, я его крепко сжимаю и наставляю на Акутагаву. Я даже слышу, как он дрожит, я слышу его сбитое дыхание, едва не сорвавшееся с губ «прошу меня простить», такое частое, что становится неотвратимо тошно, и в горле, словно ком из собственной крови, а глаз, тот, что забинтован, простреливает страшная боль, на какую-то долю секунду. А когда он видит искривленные в отвращении губы, вздрагивает, настолько ощутимо, что земля вздрогнула вместе с ним. Нажимаю на курок. Раз, два. Недостаточно, непозволительно мало, а он даже кровью не истекает. Внутри будто целый рой мух, жужжит, жужжит без конца, и палец конвульсивно дергается еще раз. Чуя все видел, и обескуражено уставился на меня, стоит напротив, сводит медленно брови к переносице, пускай Рюноске все также продолжает дышать, существовать, когда совершил такую непозволительную глупость. Одно сплошное разочарование, непослушное и самонадеянное создание, рвется вперед, когда даже еще на ногах некрепко стоит. И изливаюсь немного пьяным монологом в пустом баре, поздно ночью, когда Накахара даже к своему пойлу не притронулся, к долбанному дорогому и старому вину, может быть, года так 42-го, и простаивает на столе, в бокале, почем зря. Ты пей. Игнорирует. Не надо много думать, по взгляду я снова все читаю, и вижу в голубых глазах удивление. Теперь-то он считает, что я изменился. Насколько сильно? Я не говорю ничего прямо.***
Мы стали чаще находиться рядом друг с другом, я стал чаще слышать его голос, без иронии в тоне, серьезен как никогда; иногда улыбаешься, шутишь короткие шутки, даже шляпу снимаешь, любовно укладывая рядом с собой, и сложно совладать с собой, я надеваю ее на себя под твой недовольный писк. Чуя как бутон распускался даже в такой тьме, оставаясь рядом со мной, осокой у дороги, об нее можно без труда обрезать пальцы, и рана будет болеть, неприятно, до того неприятно, что второй раз к ней ты уже не сунешься. Но Накахара сидит здесь, напротив, тихо посмеивается, когда видит, что его шляпа для меня слишком маленькая. — Это башка твоя маленькая, — и тут же насупился. Пожалуй, это действительно вызывает улыбку. — Как девчонка, — едва различимо, одними губами, и вижу одним глазом, что ты проследил за движением губ.***
— Никто из нас не был взращен в любви и ласке, но все же, — Чуя затягивается, выдыхает аккуратное кольцо дыма, которое я так и не научился делать, и выгибаю вопросительно бровь, хоть и в курсе, к чему ведет разговор, — почему ты с ним так жестоко обращаешься? — Акутагава глупец, но глупец весьма способный, — я же выдыхаю носом, это его бесит, и не важно. Облизав кончиком языка нижнюю губу, переместил сигарету в уголок рта и прищурился, наблюдая за тем, как солнце закатывается за горизонт, и чем ближе к тонкой полоске с пиками из бесконечных зданий расцветающей Йокогамы, тем ярче его свет, кроваво-красный, предвещающий беду, стоит тебе сунуть нос в опасные, но такие поддельно тихие улочки неспокойного городка. И где-то на соседнем квартале автоматная очередь, голоса, крики людей, и болезненный восклик нескольких врагов, а внутри — будто фейерверк взорвался. Когда я начал испытывать подобное чувство от этих звуков? Снова затягиваюсь, опускаю взгляд. — Выскочка, все пытается ухватиться за добычу побольше, — короткий смешок ставит Чую в недолгий ступор. — Как знаешь. — Знаю.***
— А теперь ты должен нам рассказать все, что знаешь, включая местонахождение базы, — короткое соприкосновение кожи с холодным металлом, оно царапает кадык, и мужчина издает хриплый стон, пока за спиной стоит наблюдатель в лице Накахары, напарника, моего «черного». Пока его рот кривится в отвращении, я выпрямляюсь в спине и, разворачивая лезвие ножа горизонтально, подымаю голову одного из шайки мелкой преступной организации, возомнивших себя королями улицы, одной из тех, что принадлежала Портовой Мафии. Жалкий писк, глубокий порез и всхлип. На пол падает часть чужой кожи, и я флегматично вздыхаю, почти разочарованно, когда не слышу криков. — Привык к боли? — когда лезвие разворачивается вертикально, слышится надрывистый взвизг, и рубленное ухо уже оказывается у самых ног, идеально начищенных туфлей Чуи Накахары, который опустил взгляд, уже более не следил за моими действиями, не собирался останавливать. Крики поражали небольшое и промозглое помещение практически каждую секунду, и я упираюсь в стул рукой, наклоняюсь ближе, ощущая приятный запах металла, который фактически на кончике языка ощущается медным привкусом, внутри будто взорвался очередной короткий фейерверк, и чужой визг, как бальзам на душу, уши ласкающий. — Какое разочарование, — и хорошо, что жив, это немного радует, как радовало бы пятилетнего ребенка, маленького поганого живодера, который замучил котенка едва ли не до смерти. Если оставить его на какое-то время в одиночестве, он так и умрет, истекая кровью, и потому хочется взять от этого момента все. Пока чужая ладонь не обхватывает запястье. — Прекращай, Дазай. Все это время мы знали их местонахождение, они уничтожены уже как два часа.***
— Что это было? — Наполнение сосуда, — и его рот почти в отвращении кривится. Впервые за три недели.***
Чуя был первым, кто увидел меня в допросной, первым, кто стал свидетелем этих действий, и словно страшную тайну для себя открыл, дрожащими от неприятных воспоминаний пальцами касаясь своей шеи, проецируя на себе каждый надрез, как кожа кровавым шматком падает на пол, и в ушах звенит, не то от боли, не то от собственного визга. Чуя сглатывает, а я внимательно слежу за его дергающимся кадыком. Каков он на вкус?***
— Я все время хотел тебя спросить, — прошел еще месяц, около недели Чуя почти не выходил на связь, говорил, что был занят, а я судорожно пальцами водил по стертым кнопкам, и стирал сообщения. Что за наваждение? Волосы встают на затылке дыбом, когда вижу, как он обхватывает губами фильтр самокрутки, небольшой контрабанды, отсыпали себе немного, ввиду того, что были уполномочены проверять товар, и теперь, когда комната в очередной раз наполнилась тонким слоем дыма, я запрокинул голову назад, на спинку дивана. Едва-едва наши пальцы соприкасаются, я чувствую, что кончик слюнявый, и в какой-то момент вдруг приходит какое-то детское осознание, что это почти непрямой поцелуй, что не может не вызвать улыбки. — Что ты чувствуешь, когда убиваешь? — Я ждал этого вопроса, — только после того, как я затянулся, облизал широко свои губы и посмотрел в потолок, на подымающееся облако дыма, рассеивающееся, когда я снова резко выдыхаю. Как маленькие кирпичики, складывающиеся в твоем подсознании, один за другим, образуя маленький домик, наполненный своей черной пустотой, и когда ты ощущаешь кровь на своих пальцах, когда спускаешь курок, когда громкий выстрел на долю секунды тебя оглушает, когда слышны крики, вперемешку с автоматной очередью, когда на тебя смотрит умирающий взгляд — и словно этот дом чем-то наполняется, наполняется черным дымом, что сочится сквозь кирпичики, и в голове стоит туман. Солоноватый привкус на языке, и голос в голове будто скандирует твое имя, требует продолжение банкета. Хлеба и зрелищ. Ничего более не может меня наполнить, я словно в коробке, не выбраться, никогда. «Дазай! Дазай! ДАЗАЙ!» Когда я ощутил вкус крови, не могу теперь остановиться. И молчу, ничего не говорю. Растворяюсь в собственном омуте памяти, вижу слабые, едва различимые сейчас, в потолке, картинки, сцены кровавой бойни, и как пальцы дрожали после первого выстрела, как внутри обрывается, со свистом что-то ухает вниз, когда направляю дуло на Рюноске. И полная, беспроглядная тьма. «Двойная тьма», говорите? — Дазай? Перед носом лицо рыжего парня, тонкие брови сведены к переносице, на мгновение ему даже кажется, что я в трансе, но нет, не от этой травы, слабой, глупой, ни разу. Волосы на ощупь оказываются удивительно мягкими, резкий вздох — ты живой, самый настоящий, потому что у тебя горячая кожа, дыхание, живой, в отличие от меня, человека неполноценного. Едва не сносит башню, когда чувствую слабый укус; хватаю за тонкую, слишком девчачью талию, переворачиваю на диване, и подминаю под себя, жаром покрывая губы и шею, языком скользя вниз, вдоль кадыка, надавливая и прикусывая. Даже твой вскрик, крепкая хватка в каштановых волосах не способны оторвать меня от этого занятия; знал ли ты, мог ли ты догадаться, насколько сладкая у тебя кожа? Мог ли ты подумать о том, что сейчас, касаясь ее, оставляя глубокие укусы, синяки, больше походящие на открытие новых вселенных, я буду лишаться окончательно своего рассудка? Капля за каплей, в переполненную чащу терпения, песчинка к песчинке в песочных часах, и я словно заведенный, уже не могу остановиться, пока не истрачу всю накопленную энергию, пока не опустошу тот холодный кирпичный дом от заполняющего его дыма. Ты, Чуя, стал моим спусковым крючком здесь и сейчас, спустя годы. Как только слышу твой слабый стон, затуманенный взгляд снова лихорадочно блестящих голубых глаз, даже не думаю о том, чтобы перевернуть, ни за что, я хочу видеть твое лицо, хочу следить, как оно искажается, как губы твои кривятся, как ты силишься не погрузить комнату в беспорядочные скандирования, словно голос в голове. Твой же будет многим слаще, как мед. — Принеси мне смерть, Чуя. Рой мух в голове словно становится больше, гул — громче. Пальцами свободной руки поддеваю твой ошейник, завожу палец на заднюю часть шеи и тяну вниз, заставляя тихо хрипеть в попытках сделать хотя бы один вздох, издать стон, пока второй рукой веду по впалому животу вниз, по фалангу погружаясь под кромку брюк. Ухо опаляет шепот, непривычный по своей тональности, плотоядный. — Спорим, у тебя еще этого не было? — и после глубокого укуса в ключицу, затыкаю рот слишком развязным поцелуем. Спорим, что у меня тоже этого не было?***
Накахара непривычно притих, словно поставил перед собой ограду в сугубо деловых отношениях, по почте отправлял нужные документы, прятался в тени в главном офисе, подымая воротник пальто, в которое впервые вдел свои руки, чтобы никто не видел, никто не узнал о том, что произошло не так уж и давно. Я лишь снисходительно улыбаюсь, когда вижу напечатанное тобою сообщение, нервными движениями. Чувствую, словно слышу, как ругаешься, когда попадаешь не на те кнопки. Он сказал, что я псих. Чуя испугался, испугался, что в какой-то момент меня просто сорвет, так же неожиданно, может, даже куда хуже, чем было, и осознание этого порождало собой червоточину в самом центре подсознания, и кирпичик один за другим медленно вытягивались из своего ровного некогда строя. Время идет, внутри не остается ничего.***
В дуэте наши способности приносят небывалых масштабов разрушения, на коленях, передо мной человек, говорит, что все расскажет, каждый секрет, просит не убивать, насмотрелся, говорит, страстей, видит, что во взгляде Дазая нельзя сыскать прощения. В голове так звенит, что я хватаюсь зубами за такой же большой кусок, за который цеплялся и сам Акутагава, пытаюсь урвать, тяну на себя, остервенело. Дым и копоть, Накахара приближается к месту происшествия, особенно когда заслышал выстрелы, а я не мог спустить палец с курка, превращая тело в решето, и только на периферии сознания слышу свое имя, слышу надрывистый голос Накахары. Палец вздрагивает, рука плавно опускается вниз, и тело — сгусток рваного мяса в крови, падает на землю. — Чертов псих, остановись! И тогда Чуя впервые увидел зияющую дыру вместо глаза. И рой мух.***
— Почему ты все еще здесь, чертов предатель? В слабом свете фонаря блестит нож, Чуя с отвращением и ненавистью смотрит в глаза, а я плавно растягиваю ухмылку. — Сколько лет прошло, Чуя? Освобожден от оков, надвигающийся плавно вперед, все ближе и ближе к Накахаре. Он пытается показать свое превосходство, пытается доказать всему миру, что не напуган, здесь и сейчас, что все это время он боялся увидеть Осаму Дазая лицом к лицу. Я говорил тебе о смерти, от твоих рук, и, быть может, самым прекрасным было бы встретить ее лицом к лицу вместе с тобой, но понимаю, и знаю, что куда слаще было бы, будь ты со мной согласен. А пока я лишь хватаю тебя за запястья, дергаю на себя и утыкаюсь в твой лоб своим. Лезвие полностью погружено в пустую оболочку. Неизменная любимая шляпа падает на грязный пол, и, резко выдыхая, медленно веду лбом вдоль твоего вверх, судорожно втягивая носом воздух, ощущая приятный, еще не стертый годами из памяти запах. — Ты принесешь мне смерть, Чуя? Всего несколько коротких мгновений, и твои тяжелые вздохи будто длятся вечность. Подымаешь взгляд и видишь перед собой стеклянные глаза уже мертвого сосуда. И рой затихает.
