Сказка о жалости

Иду по жалящему песку золочёного пляжа вдоль пенистой полоски ребристого моря; на мне ─ свободное платье без рукавов, по-монашески целомудренное по сравнению с остальными «нарядами». Справа ─ от меня череда голых загорающих тел, стянутых эластичными цветными треугольничками чуть выше оспортивленных ног, с душераздирающими камешками на сосках, слева ─ радостное, играющее в мяч и кричащее море. Я скромно прохожу между ними и сажусь на свой шезлонг, скрываюсь в тени пальмового зонта; мама заснула, накрыв лицо глянцево-розовым романом, а все остальные благополучно куда-то ушли. Я ложусь, не раздеваясь. Незачем оголять свои сладким сладко-наеденные «размеры и рифмы», незачем портить воодушевляюще-поднимающий пейзаж. Я достаю плеер и книгу, стараюсь выйти из ожелтованного полуденным солнцем мира. От его загорелых лучей всё, даже лазурное небо и прозрачно-синее море, приобретает тепловатый оттенок. А мне больше по душе холодные цвета. Именно в тот редкий момент, когда музыка сливается с уставшими страницами книги ─ Lacrimosa и пересоленный плач Гвендолен на лестнице одиноко маяка ─ в маленьком мире тени зонта появляется узкоплечая, худоногая фигура привязавшегося ко мне итальянца; нельзя сказать, что он от меня без ума или нечто подобное хоть на йоту, но при каждой нашей неудачной встрече Роберто обрушивал на меня назойливое внимание. Сейчас он отвлекает меня от описания тончайшей границы, разделяющей жалость и любовь, такой тонкой, легко колеблемой, и от бездвижных рассуждений о моей нежадной жизни. Роберто, оголяя плотный ряд отбелённых зубов, будто светящихся на фоне кофейного цвета кожи, протягивает мне стакан причудливой волнистой формы с соком неизвестного тропического плода (наконец-то он запомнил, что я не пью, и больше не несёт всякие мохито, сексы на пляже и шоколадных африканок). «Вам не жарко в чёрном, мадам? ─ начинает он свою обольстительную песню, в которой и отрезанному уху слышны сбой ритма и несколько нерифмованных строк, ─ Не хотите поиграть в мяч? Или доплыть до того сиреневого мыса (указывает безволосой рукой на обломок уставшей горы)? ─ я хотела ответить, что не умею плавать, но Роберто уже начал рассказывать удивительную историю, которая произошла с ним в первое лето отдыха в этом «королевстве у края земли». С моей стороны было невежливо оставлять его песню в воздухе, но воспоминания затянули меня ─ где-то возле пляжного ларька с книгами качнулась фигура, похожая на человека, чьё имя я не решаюсь произнести, написать или выдохнуть… Навряд ли это был он. Особенно у книжного ларька. После того, как острая игла шприца, наполненного зелёной вакциной, кольнула меня в левое плечо, оставив тонкий шрам, и я из школы Ксавьера вернулась домой, в свою равнодушно-заботливую семью, мы с ним больше не виделись; только, пока я последний раз поворачивала плоский позолоченный ключ в тугом замке, смогла услышать, как закрывалась в его комнату. Всё равно ему «не до меня». Я также не видела Бобби и Сью Ю., но они часто общаются со мной в интернете. Бобби говорит, что скучает и «Китти дико обычная» (какая глупая надоедливая ошибка). Но это неправда… Инево-серый лгун. Бобби хороший, и очень милый, и очень воспитанный, но холодный (точно как айсберг). Мама и тётя Ханна одобрили бы подобную кандидатуру, смеясь, называли бы «моим спасителем», негодуя, как такой прелестный мальчик мог «связаться» (грубейшее слово) со мной. Не смешно. Не так уж он и хорош, не так уж я и плоха, наверное. Не доктор Грей, конечно… Да, до огненной моделеобразной красавицы, которая может, не касаясь, поднять любой предмет, мне, как старой пуговицы до золотой монеты, но всё-таки, вопреки седым прядям, несуразному лицу, мучнистой фигуре и парализующему не проходящему чувству страха, я получила престижное образование, неплохо разбираюсь в искусстве, знаю французский, говорю по-испански… Хотя Л… его это не очень-то интересует. Почему же не могу я произнести его имя даже в тумане собственных мыслей? Но это столь важно. Scusami, Roberto, но мне пора, ─ начинаю вежливо мелодию прощания, ─ нет, не думаю, что у нас получиться встретится, да, у меня есть некоторые планы, нет, не думаю, что я буду там, и Вам. Говорят, что, если кто-то ночью играет La Vie En Rose, это означает: «я смотрю на мир через очки цвета роз»; прискорбно, но мне мир видится обычным под эту песню, хотя ощущается всё по другому. Даже врезаюсь в прохожих, читая «The Gothic Sea» какого-то Кэрролла намного изящнее, закатные тени расцветающих растений, нечаянно положенный кем-то на землю мусор кажутся особенно кружевными. Я вхожу в маленькую комнату отеля, повернув плоский позолоченный ключ в тугом замке, не включая свет, хотя ничего уже не видно. «И тебе это интересно?» ─ слышится грубый глубокий голос из тёмного угла. Я закрываю книгу на последней главе. Не очень, но хорошие моменты есть. Значит, это был ты… Он выходит из своего ненадёжного укрытия. От него больше не пахнет дешёвыми ужасающими сигарами. «Это правда, что тебя теперь можно коснуться?» Да. «Позволишь мне?» Ладно… Но, пожалуйста, не проткни меня снова когтями. «Я больше не достаю когти» Почему? «Не хочу полгода ходить с дырками между пальцами» Всё это время я стою неподвижно, прижимая книгу к горящей груди, боясь сместиться хоть на дюйм. Я не сразу поняла, что он с собой сделал. Зачем? Почему? «А почему нет?» Но… Я… Не знаю… «А тебе это зачем было нужно?» Со мной всё было по-другому… Я могла убить любого человека… Первый человек… «Которого ты поцеловала три недели пролежал в коме, да-да, я помню…» Я замолчала. Его ирония была будто доказательством нелогичности моего поступка. «Зато теперь, если ты не выйдешь за меня замуж, я смогу повеситься или застрелиться…» Я улыбнулась, он манипулировал самым простым путём, но это действовало безотказно. «Я серьёзно, зря смеёшься» Значит, я больше никогда не увижу твои когти? «Ну… Мне есть что показать, кроме когтей»