We fight to defeat the Reapers

Семиус иногда кажется ему очень отвратительным, но после очередного разговора с отцом он, видимо, выглядит настолько тоскливо, что турианец шевелит мандибулами как-то по-особенному, и черная морда теперь не кажется такой уж и наглой. Особенно, когда Колят лежит на постели, уставившись в потолок, а тот садится рядом и пихает легко в бок. — Эй, малыш, — Колят не поворачивает головы, но знает, что Семиус внимательно за ним наблюдает, — хочешь поговорить? — О том, как я, такой взрослый, скучаю по семье? Нет, спасибо. Семиус смеется — он вообще часто смеется. — Мне по общим меркам сорок один, но я все еще хочу иногда спрятаться за мать и плакать о том, что соседские мальчишки назвали меня каким-то обидным словом, — чужие пальцы переплетаются с его собственными, и у Колята сердце ноет немного: Семиус, когда не говорит какую-нибудь двусмысленную пошлятину или не шутит на грани издевки, такой милый. — Но, раз уж матери нет, прячусь за Лив. Колят улыбается немного, потому что турианец действительно часто прячется за Ливидией. — Ты очаровательный, когда улыбаешься, — зачем-то говорит тот, и Колят поджимает губы, пытаясь скрыть смущение. — И, если хочешь поговорить, то я тебя послушаю. Должно же быть в отношениях что-то кроме шуток про совращение малолетних. — Мне девятнадцать, — он хмурится немного, наконец обращая на Семиуса взгляд, и тот фыркает тихо. — Да, ты уже достаточно большой мальчик, чтобы за отношения с тобой мне не святил срок. Спасибо хотя бы на этом. Колят задумывается ненадолго: стоит ли говорить Семиусу? Потом поджимает губы и закрывает глаза. Семиус рассказал ему о своей семье — так что, наверное, все должно быть по справедливости. — Я переживаю за отца, — говорит он тихо. — Он с каждым днем в больнице будто бледнеет, это… неприятно. Я не помню его таким. — А каким ты его помнишь? Вопрос Семиуса лучится участием, и Колят открывает веки, уже зная, что будет вспоминать. Лето. Жарко. На Кахье так редко бывает. У отца в руках какая-то бумажка. «Поиграй со мной!» Он смотрит на меня и улыбается широко. «Во что?» Голос мягкий, приятный. Руки, гладящие по голове, нежные. Мама смеется где-то в стороне — как перезвон маленьких колокольчиков. «В фрегаты!» Сверху смотреть непривычно, страшно. Плечи у отца широкие. Руки сильные, крепко держат ноги. «Пригнись перед дверью, ладно?» Весело. Хорошо. Мама все еще смеется. На улице тепло, солнце светит, оранжевое. Слезать неудобно, не хочется. Он высокий, не достать снизу. Приходится обнимать куда получится. «Ты самый лучший!» Мама улыбается напротив, такая же оранжевая из-за солнца. — Воу, — восхищенно выдыхает Семиус у него над ухом, — ты раньше так не делал. Колят скептически вздергивает бровь: конечно, он не делал, потому что кто-то днями пропадает на улицах и ловит какую-то мелкую преступность, наплевав на него. — Вы это контролируете? Колят снова упирает взгляд в потолок — без особо энтузиазма, просто так. — И да, и нет. Сложно объяснить, — он смотрит на Семиуса и не без радости обнаруживает его серьезным и внимательным, а не как обычно — насмешливым и язвительным. — Можно вспоминать специально, а можно просто уходить в воспоминания, нечаянно. — Ты помнишь еще что-то? Колят фыркает. — Конечно, я ведь не такой старый, как ты. Ночник светится в темноте. Который час? За окном тоже темно. Может, из-за штор. Может, из-за того, что там ночь. Кто-то заходит, кто-то высокий. Не страшно. Садится на постель, гладит по голове. «Хватит притворяться, что спишь, Колят». Общий смех, один на двоих. «Расскажешь мне сказку?» Рука на лбу теплая, приятная. «Хорошо. Только ты больше не будешь притворяться». Кивок, отец улыбается — видно в свете ночника, как растягиваются его губы. — Он рассказывал тебе сказки? Колят улыбается легко. — Иногда. Отец был сказочником так себе, а может, я его недооценивал, поскольку засыпал на середине. Семиус смеется и кладет ладонь на его грудь — не то чтобы одежда и его рука, сжавшая запястье предупреждающе, турианца действительно волнуют. — А было что-то забавное? — Выглядит так, — Колят отводит чужие пальцы от застежек и смотрит в ответ, недовольно сдвинув брови к переносице, — будто ты собираешь компромат на нас с отцом. Он даже прикрывает глаза на мгновение, пока воспоминания не набегают, похожие на волны. Сердце стучит как будто бы в горле, а кровь приливает к голове. Страшно, но весело. Адреналин. «Держись крепко, Колят!» У отца ладони большие, больше моих. Цепляться приходиться сильно, очень. Раскручивать меня, наверное, тяжело. Смех. Слабина всего на мгновение — отец не может удержать. Коленки и локти в кровь. Больно. Отец испуган. «О Боги, Колят, ты в порядке?» Глаза бегают из стороны в сторону, он растерян. «Все хорошо, пап». Хочется плакать, но смеяться — больше. «Было весело, пап». Он выдыхает облегченно. «Мы ведь ничего не скажем маме, правда?» Смех. Больно, но хорошо. — Раны обрабатывать было не так весело, — он не открывает глаз, но чувствует, как Семиус устраивает голову у него на животе, беспардонно заставив его переползти к другому краю кровати. — Мама потом все равно обо всем узнала. — Ругалась? — Мама не умела ругаться, но да, отсчитала она нас знатно. Семиус сжимает его пальцы своими, когда слышит промелькнувшую в голосе тоску. — Эй. Я могу тебя отсчитать, хочешь? Он открывает один глаз и улыбается, наверное, слишком по-идиотски. Наглая турианская рожа нависает прямо над ним спустя пару секунд. — Знаешь, что, Семи? Иди к черту. Нормально целоваться с турианцами он так и не научился.