We fight to defeat the Reapers

Новерия — это пронизывающий до костей холод и судорожные порывы ветра, заметающие в лицо комья липкого, мешающегося снега. Новерия — это лютые морозы и сказания, передаваемые шепотом, так, чтобы и ветер за окном ничего не услышал. Но ветер слышит. Ветер — его друг, его товарищ, его брат. Новерия — лишь оскалившаяся вьюга да снежные барханы, лишь трескучий мороз да иней на голой коже, лишь когти, утопающие в ледяной крошке, да клыки, сбитые по краям, словно о камень или металл. На Новерии говорят: «Услышишь свист из темноты — беги, не оглядываясь». Он смеется. Он свистит — громко, пронзительно, так, что слышно, пожалуй, за многие мили. На Новерии говорят: «Услышишь свист из темноты — беги, не чуя ног». На Новерии все еще находятся дураки, не считающиеся с этим негласным правилом. Для них в темноте всегда готовы зажечься два кровавых глаза. Новерия стонет вьюгами и кричит лавинами, шепчет пронизывающе на сотню разных мертвых ныне голосов, вторя древним легендам, пришедшим сюда, кажется, с самой Земли. Никто на Новерии не решается сказать, сколько этим легендам лет. Лишь говорят, так, чтобы ветер за окном не услышал: «Услышишь свист из темноты — беги, оружие тебя не спасет». Он, возможно, помнил, как их называют те умники, что прячутся по уютным домам и греются около труб — но забыл. Да и неважно это сейчас: когда холод — его лучший друг, когда голод — его верный спутник, когда каждое живое существо в радиусе сотен километров — или пища, или соперник. На Новерии говорят: «Услышишь свист из темноты — беги». Он бы рассмеялся, если бы мог. Вместо этого он издает что-то, похожее на лай северного ветра — и свистит. Людей несколько — это для него не преграда. Ни для кого-либо из них. Он переступает по снегу — шаг, второй, третий. Словно ритм ритуальных барабанов, пляшущих на снежных курганах Новерии, напоминающей ледяной ад и хрустальное королевство одновременно. Чужие голоса — как камень, самым краем угловатого бока скользящий по стеклу. Скрип, бьющий по нервам, заставляющий судорожно и резко клацать зубами и скрести когтями по задубевшей земле. Трое — и только двое из них люди. Он не знает их имен, хотя лица кажутся знакомыми. Знак на груди одного из них — тоже. Он фыркает и распрямляет спину. Вьюга воет в спину на сотню разных голосов. Люди что-то кричат ему, пытаясь пересилить ветер, и он, когтями вороша снег промеж стоп, смотрит молча, смотрит удивленно: кто они такие? Отчего не бегут прочь, как десятки других? Он не понимает людей. Он не один из них. Человек со значком на броне шагает к нему, тянет руку, и он пригибается. Если добыча сама идет к нему в руки — почему бы и не воспользоваться этим? Добыча пахнет… знакомо. Добыча безоружна, словно кролик перед удавом. Добыча не бежит, не слушаясь жителей Новерии, говорящих каждый раз: «Услышишь свист из темноты — беги». Люди не шевелятся — и он может чуять отголоски страха в их запахах. Существо — не человек, не женщина и не мужчина — нервно переминается с ноги на ногу. Его глаза цепляют это движение из миллиарда других. Человек говорит что-то, снова и снова, и он наконец может распознать звуки: к… к… словно у него кусок шерсти застрял глубоко в глотке. К-к-кайде… е… е — словно вой совсем еще мелкого волчонка, тявканье на грани страха. Он прислушивается. Что-то в глубине сознания заставляет ощериться и опуститься на все четыре лапы. Человек говорит: «Кайден». Женщина в стороне взводит оружие. Мужчина со знаком на броне рычит на нее, похожий на вожака. Он не понимает, почему позволяет человеку сделать еще один шаг. Новерия воет вьюгами, снежными могилами многим костям: «Беги, беги, беги». Человек глух. Человек кажется ему до боли знакомым — не ему, кому-то другому, кто был до этого. Кто замерзал в снегах, отбившись от группы. Кто судорожно пытался согреться и напитаться ошметками чужого замерзшего мяса. У человека, протягивающего к нему руку, есть какое-то имя, похожее на рев каких-то машин, на которых люди Новерии иногда проезжают мимо, не подразумевая, что снега следят за ними десятками алых голодных глаз. Человек делает шаг к нему — и он упирается лапами в сыпучий снег, держась лучше, чем люди в своей тяжелой броне. На нем тоже есть какие-то ошметки того, прошлого — но они не мешают охоте. Он не собирается их сдирать. Человек со значком на броне снова говорит это слово, «Кайден», откликающееся по голой коже сотнями уколов маленьких игл. Ему не нравится это чувство. Он поднимает голову и громко кричит. Женщина бросает что-то ему под лапы, и он разворачивается, не собираясь жалеть ее — хватит, они его добыча, они сами пришли на свист, сами пришли на зов. Он смотрит в ее шлем, надеясь разглядеть чужие глаза. Человек со знаком на броне неожиданно начинает кричать. Что-то колет кожу ощутимее противного человеческого слова, что-то куда более близкое. Он опускает взгляд. Снежный бархан разлетается миллиардом снежинок, окрашенных в алый. Человеческое слово, состоящее из шести букв, разлетается вместе с ним — в последний раз.

***

Не известно достоверно, действительно ли на Новерии обитают так называемые «вендиго», пожиратели людской плоти, известные людям Земли еще с давних времен. Но, если верить древним сказаниям, обычное оружие их убить не может — нужен лишь огонь. Некоторые солдаты утверждали, что сталкивались с вендиго во время захода за территорию портов и поселений, и спастись им удавалось лишь благодаря гранатам и минам. Во время нескольких экспедиций ученым не удалось выявить присутствие этих самых «вендиго» на ближайших и отдаленных территориях. В экспедиционных группах были единичные случаи пропаж молодых ученых, но это, как утверждают профессора, является лишь доказательством беспечности и глупости юных дарований, а никак не наличия земных чудовищ на планете, достаточно отдаленной от Земли и Местного Скопления в целом. Наша редакция смеет заметить, что присутствия вендиго на территории Новерии не опровергает и коммандер Шепард, совсем недавно заявивший, что это, цитата: «вовсе не детские сказки». Вместе с этим заявлением он продемонстрировал нашим журналистам жетоны, по всей видимости, принадлежавшие ранее кому-то, ныне обращенному в чудище. Впрочем, пояснений своему заявлению коммандер Шепард не дал — и мы смеем полагать, что это было лишь актом поддержки массовой истерии, которым, к сожалению, подвержены даже такие люди, как он. А теперь к другим новостям.