Имена

Они никогда не звали друг друга по имени. Как-то обходились без этого, а если их окликал знакомый, на мгновение замирали, словно вспоминая. Они никогда не звали друг друга — просто старались быть рядом или хотя бы поблизости. Они — никогда. Их — называли словно бы чужими именами, приглашали в гости порознь, оставляли ночевать в разных комнатах. Они никогда не спорили, и все-таки оказывались в одной постели — чуть позже, когда свет гас везде, кроме неба. Тогда один из них вставал и, привычно беззвучно ступая коридорами, отворял незапертую дверь. Откидывая одеяло, второй улыбался в темноте, и первый сглатывал, c порога ощущая его тепло. Они никогда не любили друг друга наспех, словно пытаясь наверстать упущенное когда-то. После — первый целовал прикрытые веки и подрагивающие ресницы, вышёптывая то, о чём не мог молчать. Второй жмурился, тихо смеялся от щекотных прикосновений, и вёл кончиками пальцев по груди первого — наискосок, от плеча до подреберья, — незаметно хмурясь, будто пытаясь вспомнить сам не зная о чём. Они никогда не задумывались о том, что может быть иначе. С первого взгляда, с первой встречи они знали, что будет — так. Они никогда не спрашивали себя и друг друга — почему. Лишь раз в год для них что-то менялось, незримо, но ощутимо: внутренней дрожью и холодом вдоль позвоночника. Последняя ночь октября. Самайн. Странное время. Они переживали его по-разному. Первый часто курил, глубоко затягиваясь. Второй улыбался и ставил на подоконник свечу. — Зачем? — спрашивал первый. — Это просто традиция, — легко отвечал второй. Оба знали, что он лжёт, но ни один не говорил об этом. Огонёк свечи колебался, то тускнея, то разгораясь снова. Они смотрели на него, обнявшись, и думали разное. Первый — о том, что завтра всё пройдёт. Второй — о том, чего не было. Время от времени над огоньком свечи вспыхивали золотистые искры, и оба подавались вперед, силясь разобрать узоры, в которые они складывались, но не понимая ни одного. И лишь спустя десять октябрей со дня их встречи это изменилось. Первый курил, стоя у окна. Второй, как обычно, поставил свечу на подоконник. Взгляды встретились в отражении лепестка пламени, отгородившего их от стылой октябрьской ночи. В этот миг золотистые искры вспыхнули и потянули за собой — в огненный коридор, созданный стеклом, тьмой и светом, уводя из настоящего в небывшее — или бывшее, но не здесь, не сейчас, не… На первого воспоминания обрушились лавиной: он боролся, но проиграл неизбежному. Второй принял их с улыбкой, как нечто долгожданное, но ускользавшее до сих пор. …боль и страх: они все ещё есть, несмотря на заботу нашедших. Добродушный мужчина кажется огромным, за него удобно прятаться от всего мира и от зеленоглазого светлоголового мальчугана, так похожего на своего дядю и… на кого-то еще. Поначалу он пугает, но потом принимает на себя предназначенный Гилберту удар, а чуть позже подаёт руку и говорит, что будет защищать. Это неправильно, совершенно точно, неправильно; но согревает и оставляет в душе неизгладимый след… …чувство одиночества и ненужности: острое, как нож, оно ранит больнее, оставляя уродливые шрамы. Оз сидит, обхватив колени руками, и не хочет видеть золотистых глаз, тревожно глядящих на него из-за упавших на лицо вьющихся тёмных прядей. Их обладатель говорит такие глупости! Пойдёт к отцу? Спросит, не забыл ли тот о своем сыне — он, обычный слуга?.. Но он идет. Спрашивает. Оз видит, как меняется его лицо, когда он слышит ответ. И произносит такое… Он был наказан, конечно. От этого тоже больно, и гложет чувство вины. Но память о заступничестве остается надолго. Навсегда… Дальше — всё больше, быстрее. …парадный костюм, подаренный ему, безродному найдёнышу, и просьба присутствовать на церемонии совершеннолетия. Невольное предательство, рана, нанесённая другу — и рана, полученная от него. Десять лет одиночества и неуверенности ни в чём, кроме одного: надо сделать всё, чтобы однажды упасть на колени перед вернувшимся из Бездны… …увидеть его сидящим на краю своей постели, едва очнувшись, и тут же увериться, что обознался. Узнавать не разумом, но инстинктивно, и не особенно удивиться, обнаружив шрам — через грудь, наискосок, от плеча до подреберья. Уединиться в карете, чтобы показать сдвинувшуюся стрелку печати, начать расстёгивать рубашку, видеть смущённо-жадные взгляды — и ощущать странное волнение, ещё не осознавая его природы… …не найтись с ответом на шутку про голубые перья просто потому, что в ней слишком много правды. Коснуться золотистых волос, спросить, всё ли хорошо, и с замиранием сердца смотреть в его глаза сверху вниз — так непривычно, но волнующе. И — тянет, как же тянет к нему. Так долго, столько ждать, десять октябрей между ними, девять — пропастью, бездной, господи… …неизвестно откуда взявшаяся коса, и руки в крови. Недоумение, и алое безумие, застилающее разум. Вернувшаяся память о том, что было и кто был его господином сотню лет назад: непостижимое знание, с которым отчаянно непросто смириться. Правда о том, кем он является на самом деле, и всемерное, всепоглощающее отчаяние. Рвущиеся оковы мира. Протянутые руки — и выстрел. Кровь на рубашке, траве и губах, искривленных гримасой растерянности без тени надежды. Предавшая левая рука, сгорающая в пламени Ворона. Встать, заслоняя собой от меча. Слышать слова преданности и принятия. Не иметь сил думать, но чувствовать: они о большем. Побег — и смерти, смерти, смерти. Бездна смертей — и спираль времени, затягивающая всё глубже… Тогда тоже был канун Самайна. …беснующееся Ядро Бездны. Чёрный Кролик — Цепь с душой человека; душой, которой он поклялся в преданности и не осмелился признаться в самом главном. Последний удар. Слепящий свет и лепестки роз. Бездна, снова наполненная сиянием и золотистыми искрами… …и сто лет одиночества: рядом с людьми, но без него. Поиски. Отчаяние. Встреча у креста. Боль начавшей просыпаться памяти. Радость узнавания. Плоть, рассыпающаяся прахом. Прикосновения губ к прикрытым векам и подрагивающим ресницам — последние, и от того отчаянно-жгучие. Невыносимое горе — потом, когда память возвращается в полной мере. И сто лет одиночества… Они очнулись сразу, рывком, и посмотрели друг на друга, словно в первый раз. Не тёмные пряди не падали первому на лицо и не вились. Глаза второго были вовсе не зелёные. Часы отсчитали три удара. Первый резко выдохнул, коснулся не золотистых волос подрагивающей рукой. — Оз, — шепнул он. Второй молча прижался губами к его рту, вдыхая свое имя. И только на рассвете, когда схлынула горько-сладкая волна исступлённого желания, он проговорил сонно и умиротворённо: — Я всегда знал, что тебя звали неправильно, Гил. Провёл кончиками пальцев по груди первого — наискосок, от плеча до подреберья; там, где не было шрама, — и улыбнулся.