Главный экспонат

— На лабутенах, нах, и в офигительных штанах, — уже который час напевал застрявшую в голове навязчивую мелодию Разумовский. Волков сжимал зубы, но все же сдерживался. Глаз уже почти не дергался. — И не только штанах, — протянул он нараспев, когда они проходили мимо окна. Уловив свое отражение, Разумовский не упустил возможности поправить и без того идеально уложенные рыжие пряди. Волков тяжело вздохнул — кому как ни ему пришлось ждать почти час, пока Сергей возился с феном и целым складом баллончиков и баночек со всевозможными гелями и муссами. — Все и так идеально, — терпеливо произнес Олег. Предварительно досчитав про себя до десяти. — Правда? — не отрываясь от нечеткого отражения в стекле, поинтересовался Разумовский, оглядывая себя сверху вниз. Пробежался кончиками пальцев по воротнику лиловой рубашки, одернул лацканы фиолетового пиджака, смахнул невидимые пылинки с в тон подобранных брюк. Настолько обтягивающих, что взгляд Волкова то и дело опускался с очередной картины чуть ниже поясницы идущего впереди товарища, отчего перед глазами вспыхивали картинки совсем иного рода, не имеющих никакого отношения к итальянскому Ренессансу. Уже в который раз помотав головой, он попытался сосредоточиться на кисти Тициана — работы которого интересовали его на самом деле не больше, чем цветочки на обоях одной из комнат детдома. И все же несколько секунд спустя взгляд вновь упрямо уезжал куда-то вниз. И нет, продолжал убеждать себя Волков, дело не том, что он хотел бы… Дело в том, что от таких штанов в облипку, даже если и хотелось бы, глаз отвезти сложно. Длинные ноги — да и не только ноги — брюки обтягивали весьма эффектно. Разумовский, скорее всего осознавая это, еще и слегка покачивал бедрами при ходьбе. Причем не утрируя, а естественно и элегантно. Зрелище было завораживающим. И Волков не знал, что бесит его больше: это соблазнительное дефиле по музею или дурацкая песня, которая наверняка будет преследовать его не один день. — И в офигительных штанах, — вновь довольно протянул Разумовский, крутанувшись на пятках. Волков был уже готов к тому, чтобы фейспалмить, но вовремя спохватился, поймав себя за руку. Скажи Сергею, что еще пара минут, и он выкинет его в это самое окно за павлиньи повадки, и на скандал в зале итальянской живописи сбежится половина музея. Причем объектом созерцания станет не копия знаменитой "Венеры" Боттичели. Впрочем, Волков готов был поставить свою любимую куртку на то, что паясничал Разумовский не столько шутки ради, а сколько желая испытать его терпение. Последнее, кстати, казалось, вот-вот иссякнет. — Ты планируешь заканчивать заниматься нарциссизмом? — прервал он процесс самолюбования, заставив Разумовского наконец-таки повернуть голову в его сторону. — Может, я наслаждаюсь главным экспонатом, — гордо приподняв подбородок и бросив на свое идеальное отражение последний взгляд, Разумовский наконец-таки отлип от окна, продолжив свое шествие по залу, в котором он был уже по меньшей мере тысячу раз. Волков облегченно выдохнул. Предпочитая держаться на расстоянии, чтобы до ушей не долетала песня, что Разумовский тихонько напевал под нос, Волков последовал за ним, даже не заметив, как взгляд снова съехал куда-то вниз. — Водил меня Серега на выставку Ван Гога… — как и не заметил, как коварная песня, уже несколько недель истязавшая его слух по радио, сама вдруг непроизвольно сорвалась с губ. Остановившись, Волков крепко зажмурился, устало потер переносицу. День обещал быть долгим.