Give it to me

      Маленькая квартира на тринадцатом этаже стремительно погружалась в темноту, а минутная стрелка на часах неуклонно близилась к девяти вечера. Полки на стене запылились, фотокарточки в рамках покрылись тонким серым слоем. Листы бумаги, мелким аккуратным почерком исписанные вдоль и поперёк, перечёркнутые слова, исправленные по тысяче раз, покоились в беспорядке с разломанными и погрызенными карандашами.       На кухне, словно издали, доносился звук кипящего чайника, мало-помалу заполняя пустоту квартиры.       Юнги лениво поднял голову от согнутых колен и болезненно прищурился, словно ломило буквально каждую косточку в теле. Игнорируя звук, он внимательно смотрел на листок, лежащий возле исхудалых ног, так же как и другие, исписанный и исчёрканный карандашом. Слова не складывались, а если и складывались, то текст выходил до противного мрачно-депрессивным.       Вообще, всё вокруг с недавних пор для парня было довольно мрачным, депрессивным, холодным. Чертовски пугающим и даже наверно леденящим.       Его зовут Юнги. Мин Юнги, но для друзей он просто Шуга. Ему двадцать три года, он пишет и читает рэп, музыку и искренне любит, кажется, только пианино. Его кожа похожа на мейсенский фарфор, бледная, ослепительно белая и такая же нежная. И выглядит он немного угловатым и довольно хрупким, особенно когда одевает невероятно огромные толстовки с широкими рукавами или безразмерные футболки, которые оголяют его ключицы и белоснежные плечи. Острые коленки в узких рваных джинсах неестественно худые. Он даже, наверное, милый, когда состряпает милашку-мордашку и улыбнётся уголками губ. Он даже, наверное, сексуальный, когда прищурит глаза и закусит губу. Его голос бархатный, хриплый и совсем не отвечает его внешности, а еще он едва заметно шепелявит. Вообще, он внутри не соответствует своей внешности. Прямолинеен и груб, всегда смело скажет в лицо всё, что думает и не поскупится на колкие словечки. Разгон от похуистичного Юнги до «шугараскрошиттвоёлицо» случается в считанные секунды. А ещё он до жути ленив и запросто может пролежать без дела хоть весь день, хоть целую неделю.       А ещё он полностью разбит и потерян.       Мину кажется, что в груди его невероятно огромная дыра, кажется воздуха в лёгких с каждым днём всё меньше и меньше. Он наивно полагал что станет легче, думал со временем всё пройдёт, буря эмоций внутри уляжется и станет как-то легче, как-то проще и он сможет жить дальше, не оглядываясь назад. Но чёрная дыра в груди словно засасывает его внутрь, сжимая, выкручивая, выворачивая его наизнанку и выламывая каждую кость. И Мин совсем не справляется, глотает пачками таблетки, пачкает листы блокнота словами, через раз раздражённо зачёркивая и вырывая испорченный лист, и бросая его в сторону. Выкуривает по пачке (а, может, и больше, он уже давно не следит) сигарет за пол дня, словно вытравливая горьким дымом внутри себя всё хоть капельку живое. Юнги литрами хлещет крепкий кофе и боится засыпать. Боится, потому что пробуждается каждый раз в холодном поту и простыни все под ним мокрые, словно на него вылили ведро воды. Потому что просыпается в истеричном состоянии, и чаще всего от своего же отчаянного крика. — Лучше б я сдох к грёбаной матери, — чёрт знает кому вслух, осипшим голосом.       И эта мысль вертится в его голове всё чаще и чаще. Лучше бы он сдох, бесследно исчез, просто не появлялся в этой жизни, в этом кромешном пиздеце, который как гром среди ясного неба свалился на его, и без того больную, голову.       Мин залипает на постепенно сходящих многочисленных синяках на руках, на заживающих костяшках пальцев и судорожно вдыхает. К горлу снова подступает противный, отравляющий словно смертоносный яд, истерический комок и застревает где-то посередине. Бледные пальцы вплетаются в запутанные волосы и до боли сжимают их. Юнги царапает ногтями кожу головы, кажется до крови и не может сдержать подступающий панический приступ. Всё тело начинает предательски дрожать, и лёгкие раздирает крик. Истошный, пугающий, нечеловеческий. Мин кричит, не может остановиться и надрывает голос к ебеням. Хрипит, остервенело царапает свои же руки, словно пытаясь стереть с них грязь, невидимую, но так глубоко въевшуюся в бледную кожу.       Он снова прогоняет все перед глазами, кадр за кадром. Как они с Чонгуком вываливаются из клуба, после того как Юнги в очередной раз рвёт всех на батле и уверенно выигрывает. Радостный и неприлично трезвый донсен виснет на шее у Мина, поздравляет его с очередной блистательной победой, а он — неприлично пьян и чертовски доволен собой. В шутку спихивает мелкого с себя, вроде как какие к хренам нежности, я же, блять, «суровыйрэпер». Чонгук заразительно смеётся и продолжает прыгать возле Шуги. Помнит, как донсен отговаривает его садиться за руль и настойчиво просится сам. Помнит, как посылает его к хренам подальше, утверждая, что он абсолютно трезв и готов выпить ещё столько же. Помнит, как они летят по трассе, орущая музыка буквально разрывает колонки машины, а басы выбивают из лёгких воздух. Помнит обеспокоенное, но всё-таки улыбающееся лицо Гукки. Но он ни хрена не помнит откуда взялась та фура на трассе, исполином выросшая на пути. Помнит лишь как его костлявые пальцы сжимаются на руле машины, как он безуспешно пытается сфокусировать взгляд и с ужасом понимает, что не успеет. Снова слышит голос Чонгука в ушах. Слышит его срывающийся крик, видит страх в его глазах. «Юнги, блять, мы сейчас влетим под эту фуру, ебаный ты пьяный мудила!», — отдаётся где-то в закоулках памяти.       И все, и больше ничего. И после этого только полная темнота, и зияющая дыра в памяти. Дальше выпавшие из жизни несколько недель, а позже режущий глаза искусственный свет и противный запах больницы. А потом где-то далеко голос Намджуна, сообщающий о том, что Мин, грёбаный мудак, чудом выжил отделавшись только многочисленными синяками да царапинами. — А мелкий? Ты его видел, с ним все в порядке? — выдавливает Шуга из себя, захлёбываясь кашлем с непривычки.       И посеревшее лицо друга, он запомнит навсегда. Навсегда запомнит, как тот будет успокаивать его, объясняя, что не виноват он, как будет вжимать в больничную кровать мечущегося и орущего Мина. А ещё он навсегда запомнит то, что увидел в глазах Намджуна. Это его вслух уверенно произнесённое, «ты не виноват», а в глазах — «это ты его убил».       И жизнь ухнулась к чертям. Всё, блять, полетело к чертям.       С того дня как Мин зашёл после выписки в свою квартиру и закрыл за собой дверь, она больше не открывалась. Парень выпал из жизни. Не жил больше, скорее просто с каждым днём тщетно старался максимально приблизить день своей смерти. Он бы наверно и покончил с собой, но элементарно струсил, испугался. Поэтому таблетки, сигареты и крепкий кофе. Да что угодно, лишь бы все это быстрее закончилось. Лишь бы больше не сдавливало так грудь от болезненных воспоминаний, лишь бы больше не постоянно вспоминать все это, не переживать эти минуты снова и снова каждый день.       На третий день после выписки он просто перестал отвечать на звонки обеспокоенных друзей, а на четвёртый день разбил к хренам орущую без остановки трубку. Не открывал дверей, слушал миллионы угроз от Намджуна который, кажется, ногами долбился в дверь. В какой-то момент Юнги даже серьёзно подумал, что он её выбьет и, может быть, наконец выбьет и все дерьмо вместе с опустелой душой из него. И он был бы, чёрт возьми, не против.       А спустя несколько недель и звонки в дверь тоже прекратились. Все вокруг окаменело, сдохло и больше не двигалось. И единственное, что теперь постоянно слышит Мин — биение своего сердца, звук периодически кипящего чайника и собственные отчаянные крики.