Безымянный

Жаркое яростное солнце нещадно палит землю. Вся трава в степи скукорёжилась и ощетинилась сухими колючками, угрожая небу. А ему всё равно до жалких угроз, ни капли дождя не даёт уже больше двух месяцев. Оно высоко, до него не дотянешься, не возьмёшь за шкирятник, не встряхнёшь, чтобы образумилось и сжалилось над изморщенной, потрескавшейся землёй. Шаман бранится на погоду, мол, осень уже, пора воде небесной литься благословенным дождём. Люди ругают шамана, что камлает паршиво. И взаправду, хреново камлает, без души. А как по-иному, коли никто щедрых подношений не несёт. Как тут с душой попляшешь да попоёшь?   Но меня сегодня радует жестокое, нестерпимое пекло. Разложенный навоз сохнет быстро, только успевай лепёшки переворачивать, будто блинчики на сковороде. К вечеру уже можно будет кизяки собрать и уложить в тележку.   Вдалеке кони мчатся красиво. Наверняка, сильные вои какие-нибудь по делам своим важным. Почему сильные? А у скверных, слабых воев этаких коней шикарных быть не может, вон как бегут, прямо летят, не касаясь земли. Пыль взметается стеной, но не успевает окутать тех, кто потревожил её сиротливый сон и в злости опадает обратно. В сторону нашего кочевья едут всадники. Неужто те самые гости, о которых шушукается всё поселение?   Мне тоже безумно любопытно и хочется побежать домой, чтобы рассмотреть великолепных гривастых коней, которые доподлинно не чета нашим мелким, невзрачным лошадкам. И чужаков, о которых ведать не ведаю. Кто ж будет такому ублюдку поганому, как я, рассказывать что-то?   Горестно вздымается грудь, слёзы подкатывают, как вспоминаю о своей ныне удачливой маменьке. Небось живёт припеваючи где-нибудь в огромном городе и не помнит, что сына на погибель бросила. Может, нового ребятёнка произвела на свет от полюбовника своего. А через пару месяцев и вспоминать не придётся, казнят меня в тот же день, как совершеннолетним стану. Сперва выколют на плече знак мужчины, а потом казнят. Потому что детей нельзя камнями забивать, вот и ждут. Теми камнями, что мамочку, сбежавшую из родного поселения, забить должны были. Она у меня гулящей была. Бесчестьем рода. Вот нагуляла дитё непрошенное и нежданное от приезжего альфара. И никого не волнует, что трахалась она по велению вождя, ведь такой приказ порядочным бабам не дают. Нечего было по любви раньше положенного ноги раздвигать перед женихом. А он в день свадьбы и поплакался, что невеста не девственна.   Маму тогда сразу не казнили. Тоже юная слишком была. А потом и вовсе пользу от неё поимели. Приедет какой гость в становище, его и накормят, и напоят, и бабу дадут. Я, когда маленький был, даже иногда по дурости и неразумению радовался таким гостям. Любил послушать, как они маме после хорошего траха истории о землях и городах разных рассказывали. Лежал тихонечко под дерюгой в уголочке, слушал и мечтал, как увижу всё собственными глазами, пройдусь по тем же улицам, попляшу на карнавалах, поторгуюсь на рынках, поплыву на кораблях по безбрежным морям в дальние страны. В нашем поселении от силы трое — четверо в города заходят поторговать. А чтобы просто посмотреть — никто и никогда. Боятся, страхи городские друг другу из уст в уста перекладывают. Будто в городах каждый житель либо убивец, либо вор. А гости бают разное: и про певунов знаменитых, святых чудотворных, лыцарях бесстрашных. Но более всего, любил я сказания про нелюдей, коих в нашем мире много, да в степи не встречается. Если не считать приблудного папашу моего. Мечтал на родину отца съездить и найти его. Чтоб обнял и сыном прилюдно назвал. И имя дал, которого у меня до сих пор не было. Да и не будет уже.   Мечтал, пока мама не сбежала с любовником пришлым, прихватив деньги у вождя общинные. Проснулся я как-то утром от тумаков бесконечных и узнал, что в ответе за грех родительницы милой. Уже четыре года жду, когда меня на день рождения дополнительными камнями одарят. Три камня с собой ношу, они первыми будут. Наш вождь торжественно перед всем народом с земли собственноручно поднял и вручил, наказав не терять и беречь как величайшую драгоценность. Берегу. Висят на поясе, бьют по ноге, напоминают о чёрном как смерть будущем и радужном как синяк прошлом. Если быть честным, то я не виню свою родительницу за побег и воровство. Сам в бега подавался, правда, не удачно. Жить, есть, пить, срать и всё это время ждать смерти — невыносимо. А мама так десять лет прожила. Просыпалась каждое утро и боялась выйти из юрты, посылая меня первым. Проверить, не насобирали ли мальчишки камни. И засыпать боялась. Ведь, если заснёшь, то наступит следующий день. Возможно, последний. Только с гостями спала крепко и беззаботно. При чужаке убивать не будут. Нельзя гостю показать, что подсунули самый дешёвый подарок. Оскорбится. Не виню маму, понимаю причины. Простить тоже не могу. За то, что меня оставила. Ого! Небеса горят уже красными всполохами, а у меня ещё тележка не загружена. Ноги в руки и бегом! Собрав всё, тащу в кочевье. Тяжело, конечно, деревянные колёса уже избиты в щепу, того и гляди, развалятся. Тащу за собой и надеюсь успеть хотя бы краешком глаза увидеть гостей, быть может, услышать что-нибудь интересное. Если не дадут какую-нибудь очередную работу, конечно. В поселении тишина. Непривычно, что все обычными, рутинными делами заняты, а не в центре собрались. У наших людей любопытства хоть отбавляй. Развлечений в степи мало. Все любят истории послушать новые, на чужаков посмотреть поближе, а сегодня всё иначе, будто и нет никого. Сгрузил кизяки и восторженно раскрыл рот, замерев в полусогнутом положении из-за боли в уставшей спине. Стоят хищные чёрные звери на длинных ногах, фыркают, косятся в мою сторону. И не подойдёшь к этим красавцам, гривы длинные не потрогаешь, если жив хочешь остаться. Да и позаботился уже кто-то, овса насыпал дорогущего. Видимо, с собой привезли. У нас отродясь такого не было.  — Эй, урод! Ты где, блядь, шляешься? — бегущий в мою сторону Гай, сын вождя, пугает до зубной дрожи своим разъярённым видом. Отчего я съёживаюсь, готовясь прикрывать лицо руками. Бить будет, видно же по морде. Но он всего лишь хватает меня за шиворот и молча тащит за собой. Не пинками, не поджопниками. Когда я спотыкаюсь, даже придерживает. Странно. Он любит павшего пнуть. До первой крови. Больше нельзя, отец его заругает.  — Заходи! — мощный тычок в плечо, и я влетаю в огромную юрту кубарем. Не удержался Гай. А по коврам толстым не так больно, как по голой, затвердевшей от засухи земле. Непонимающе поднимаюсь на ноги и вижу, что нахожусь в обществе четверых достопочтенных женщин, одна из которых Уважаемая Сайя, супруга вождя. Она с решительным видом и недовольно сведёнными воедино бровями подступает ко мне, сжимая в руках тряпки:  — Скидывай всё! Мыть тебя будем! Не самое большое позорище из испытанного — стоять нагишом среди чужих баб, пока они меня моют. Правда, любая попытка прикрыть срам сразу же обрывается не сильной, но хлёсткой пощёчиной. Моют как невесту на свадьбу. С мылом, которого я отродясь не пользовал. Чудесная пышная пена завораживает своей мягкостью, если бы не густой запах прогорклого жира. Бабы трут мою кожу везде, куда могут руками достать, даже язык намыливают и заставляют рот прополоскать. Какая же мерзость — это мыло на вкус. Но всё ещё ничего не понимаю, пока меня наряжают в новые, красивые одежды. Щупаю ткань украдкой. Мягкая. Пахнет хорошо и дорого. Бабы зовут Уважаемого Слая, нашего вождя.  — Слушай внимательно, сын шлюхи! — он придирчиво осматривает меня с ног до вымытых, скрипящих волос, которые в этот момент пытается расчесать его жена, выдирая целые колтуны. — У нас гость очень важный! Ты сейчас пойдёшь в гостевую юрту, разденешься, ляжешь на кровать и будешь ублажать его всю ночь. Сумеешь, точно знаю, что ты видел не раз как твоя мамаша на мужиках скачет. С тебя не убудет. Не понравишься гостю, проблем не оберёшься. Ты меня понял?   Вождь жутко нервничает, постоянно утирая потное толстое лицо. Я же стою истуканом и пытаюсь понять, что он от меня хочет. Сказанное не желает укладываться в голове. Действительно, был свидетелем разного непотребства с участием мамы, но не разглядывал, а в уголочке прятался, чтоб не заметили гости. Тем более, себя на её месте не представлял никогда.  — Но я же мальчик! — блею дрожащим голосом, понимая, что мне не удастся отвертеться. Уж больно большие и злые глаза у окружающих меня людей. Да и знал я на словах, как делают это с мужчинами. В попу стручком своим тыкают. В рот сливают. Так, как даже с бабой порядочной, замужней делать нельзя. Грязно это. Даже твари неразумные, дикие так не делают. Но в мою сторону  угрозы о мерзости противоестественной кидали не раз, очень подробно оговаривая как, где и когда. Будто пробовали сами. Или видели где. Хотя за подобные утехи — как минимум изгнание голышом да в кандалах. В неделе пути от ближайшего поселения. Чтоб кто выжил — не было такого. Не слыхали люди.  — Таких, как ты, ебут и не смотрят, что там за недоразумение болтается между ног, ясно? Мешает отросток тебе? Щас отрежем — бабой будешь! — вождь берёт меня за волосы и тянет к себе, брызжет слюной на вымытое лицо, пытаясь таким образом донести точнее своё послание. — Идёшь сейчас и раздвигаешь ноги, ты меня понял? Дай! Последнее слово оказалось обращённым не ко мне. Высокочтимая супруга стоит рядом со своим достопочтенным мужем, держа в руках два камня разного размера и нож. Я бледнею и чувствую, как подкашиваются мои коленки. Хочется рухнуть в ноги жестокосердным людям, умолять о пощаде. Хотя вождь и продолжает свои внушения, говорит тихим рыком, но всё это лишнее. Я уже не слушаю, а смотрю неотрывно на камешки. Знаю, что значат эти предметы в таком сочетании. Четыре года назад на большом сходе нескольких племён был казнён насильник. Редкое событие. Когда объявляли решение о казни, то жертве преступника показали подобный набор и дали возможность выбирать, как именно провести казнь. Большой камень размером с кулак взрослого считается щадящим, так как смерть наступает быстро, легко. Достаточно всего лишь попасть пару-тройку раз по голове осуждённого. Маленький камушек с кулак младенца жуткую пару ножу составляет: человеку срезают кожу полосками, замазывают раны горячим дёгтем, а потом уже забивают камнями. Голову дерюгой заботливо обматывают, кроме лица. Чтоб из-за досадной промашки развлечение редкое не оборвать. Второй вид казни более долгий и мучительный. В тот раз я и смотреть не смог, только забился за самой дальней юртой и слушал истеричные вопли насильника и одобрительный гул толпы. Долго он не умирал, только перед закатом затих. Пришибли, не выдержали. Живучим был слишком. Когда уже большинство зрителей по домам разошлось, тогда быстренько к концу и подвели. Надоело, видать, умаялись.  — Понял! — шепчу я, трясясь от ужаса. — Я всё понял.

***

До гостевой юрты меня ведут под руки торжественно и молча. Чтоб не сбежал, наверное. Кто по пути встречается, глаза отводит. Только дети хихикают, к старшим пристают с вопросами. Чего это вдруг сам вождь ублюдка одеяниями красивыми одарил. Куда это ведут отверженного, коли закат наступил. Ведь на закате казнить нельзя. При солнце надо. А то явится обратно духом неупокоенным. Мстить будет. Пришли к шатру роскошному. Бисером и лентами цветными обшитому. А там ждёт уже кто-то, нетерпеливо с ноги на ногу переминается. Вождь меня передаёт белолицему, пожилому чужаку, который весьма недовольно глядит на подарок и морщит нос, будто я всё ещё воняю навозом:  — Он хотя бы нетронутый?  — Да, самый что ни на есть девственник! Мы порченого товара не держим! — хихикает Уважаемый Слай, но чужак не поддерживает радость, тянет меня вовнутрь и быстро закрывает входной полог. Ставят у ложа шикарного, мехами застеленного. Крутят, осматривают и рубаху снимают, чтобы тело ощупать. Как скотину на торжище. Вижу только белые руки человека, на которого я не смею поднять глаза, чтобы не показать позорных слёз. Два месяца осталось до совершеннолетия, а всё ещё нюни пускаю как сопляк несмышлёный. Но страшно. Как полог закрылся, так и страшно стало. Нет хода обратного.  — Раб, что ли? — вопросительно смотрит на меня чужак. Мотаю головой, смущённо рассматривая блестящие сапоги гостя. Ни пылинки на них. Будто и не он недавно по сухой степи лошадей гнал. Чужак недоволен подарком вождя. Выбрали ненужного полукровку-заморыша и подсунули. Да ещё и со шрамами: от колодки, в которую заковывают на переходах, сильные потёртости на шее и на запястьях. Спина вся исполосована за дерзость, глупость и ленность. Меченый, только вот следы эти позорные. Нет в боях али на охоте шрамы заслужены. Вот с рабом и путает. Хотя кто же раба своего так уродовать будет? Рабу работать надо, а не под арбой валяться, скуля как щенок, под копыто лошадиное попавший. А шрамы только по весне заживают у меня. Ну и летом быстро раны затягиваются. Если не сечь кнутом, да за волосы по камням мелким не таскать, то кожа чистенькая, гладкая. Девкам на зависть. Сам не знаю, как так выходит. Не бывает у людей такого. Но и не человек я. Ублюдок альфаровский. А вот в этом году шрамы не сходят. Зелени нет в степи. Мир умирает. Моё тело силу природную не впитывает. Нету её, нечем лечиться. Понимаю, что сейчас мне нельзя стоять столбом. Перед глазами до сих пор лежат камни приготовленные. Но никак не могу вспомнить, что делала мама в подобных случаях. Поднимаю руки и пытаюсь погладить мужчину по плечам, но он отшатывается с таким выражением лица, будто пугается. Будто он тоже в первый раз. Неужто никто из вдовушек не согласился потешиться, на ночь про одиночество своё тоскливое забыть? Им-то можно. И красивые, молодые среди них есть. По ласке мужской соскучившиеся. Кто-то хмыкает в стороне многозначительно. Отчего Седой дёргается, мои руки, в кафтан его вцепившиеся, отводит и поворачивается на звук, низко склонившись:  — Простите, хозяин! Я неловко поворачиваю голову и вижу ещё двух мужчин. Один светловолосый стоит на коленях в углу и роется в сумах перемётных, не обращая никакого внимания в нашу сторону. А вот второй сидит в плетёном кресле и смотрит на меня исподлобья. Чёрные волосы сзади убраны, кожа белая, взгляд тяжёлый. Видно, что наше появление отвлекло его от чтения каких-то писем, которые нынче лежат на коленях, прижатые рукой холёной. Городской гость. Читать умеет. У нас только трое грамотой владеют: вождь, шаман и лекарь. Забыл совсем: наследник Гай учится ещё буквы в слова складывать. Более я не разглядываю незнакомца, снова опустив голову вниз, теперь уже пряча огонь, разгорающийся на моих щеках из-за неловкой ситуации. Впрочем, долго мучиться не приходится, так как меня быстро и окончательно раздевают донага, укладывают на огромное ложе и оставляют ждать. Время тянется мучительно долго и медленно. Мужчины делами своими занимаются. Седой и Беловолосый спины гнут перед сидящим. Господином кличут тихо и почтительно. Лиц я не вижу, только отмечая передвижения фигур боковым зрением. Смотреть напрямую не решаюсь, да и страшно взглядами столкнуться. Лежу на холодных, колючих мехах, мучительно краснея и отворачиваясь от свидетелей позора своего и от мрачных глаз уважаемого гостя. Правда, слуги совершенно не обращают внимания в сторону кровати, но мне кажется, что я уже ославлен на веки вечные перед всем человечеством, что после сегодняшней ночи во всём мире не найдётся уголка, где смог бы спрятаться неузнанным. Даже если гость не примет в дар мою девственность и изгонит от себя, то мне уже не отмыться от звания шлюхи. Наследного звания. Все в поселении знают, каким способом ублюдок гостя ублажать будет. Иначе и близко бы не подпустили. Нечего перед чужаками грязь внутреннюю казать.  — Повернись на живот и раздвинь ноги, — прозвучавший рядом сухой голос вынуждает посмотреть на говорящего. Это один из слуг, который Седой. Второй трудится в укрытом хилой ширмой уголочке, обтирая тело своего господина мокрыми тряпками. Конечно, предоставленной половины ведра на такое мощное тело явно не хватает, но в сухой степи лишней воде неоткуда взяться. Наш вождь в этот раз выбрал не самое удачное место для становища, и вода стала очень ценным продуктом. Впрочем, я слышал, что здесь мы надолго не задержимся и вскоре переместимся чуть севернее центральных пустошей, к горному массиву, где есть и древесина, и дичь, и источники живительной влаги. Далеко в этот раз зашли, никто местности не знает, вслепую вождь племя ведёт. А всё небо виновато. Дождя не даёт, вот и дохнет скотина от голода. Наш путь усеян трупами тварей несчастных. И младенцев, не вскормленных материнской грудью. Молока у баб нет, а на кобыльем половина детишек не выживает. Слуга не выдерживает моей медлительности и грубо дёргает за руку, переворачивая в должное положение. Так же грубо раздвигает мои ягодицы и начинает водить между ними своей ладонью, измазанной в каком-то жиру. Тётки долго мыли там. До скрипа, до боли. Исцарапали всю кожу. Теперь этот измывается. Я молчу, не сопротивляюсь, хотя все мышцы сжимаются, стараясь не допустить наглого, бесцеремонного вторжения. Уткнув пылающее лицо в сгиб локтя, чувствую как чужой палец орудует в моей заднице, затем к нему присоединяется второй. Следуя тихим советам, я пытаюсь расслабиться. Не могу сказать, что больно очень. Омерзительно до тошноты, но не больно. Точно так же орудовал наш лекарь, когда любимая сука шамана обожралась куриных костей и не смогла просраться. Но ей не пихали сразу несколько пальцев, как делает этот придурок, отчего я дёргаюсь и попытаюсь вильнуть задом, чтобы хоть как-то дать понять своё неодобрительное отношение к происходящему. Но так получается, что насаживаю сам себя ещё глубже и еле сдерживаю матерное ругательство. Почему-то боль быстрее проходит, если удаётся матюгнуться в голос. Или хотя бы шёпотом. Быть может, эти слова обладают каким-то магическим влиянием? Не зря же, наш шаман постоянно бормочет ругательства себе под нос, когда после камлания пытается выпрямить больную спину.  — Мальчишка готов, Господин! — слуга наконец-то прекращает свои унизительные издевательства.  — Да? Тогда свободны, — глубокий спокойный голос чуть не вынуждает меня поднять лицо и оглянуться, чтобы увидеть говорящего. Всего одно слово почему-то тревожит меня и пугает. Что-то непередаваемо опасное и угрожающее слышится в его вопросительном «да». Но я лишь сжимаю попу, чувствуя, как трясутся ноги и пульсирует развороченная дырка. Сжимаю задницу, стараясь хоть так прикрыться. Слышу, как открывается полог: бубенцы звенят, пришитые понизу. Уходят слуги прочь. Понимаю, что сейчас начнётся веселье. Кто-то ложится рядом, ведёт тёплой ладонью по спине вверх и убирает волосы с моей шеи. Мураши по коже бегают. И жарко в юрте, но холод чувствую. Озноб, от которого даже простое прикосновение болезненным кажется. Жду с нетерпением и боюсь до безумия. Невыносимо медленно шарит рука по моему телу. Щекотно, но хихикать не тянет. Затаился, будто мышонок от хищника. Вдруг пронесёт, вдруг не заметит и пройдёт далее. Слышу шумный вдох и расслабленный выдох. Дыхание чужака шевелит волосы на загривке. Недовольное фырканье.  — Хм, какие же вы, кочевники, вонючие, — всё тот же волнующий голос с немалой толикой презрения, иронии и какой-то злой весёлости. — Хватит валяться, встал раком! Живо! Послушно поднимаюсь на трясущиеся от страха конечности, стараясь не смотреть на огромную белую фигуру, уже пристраивающуюся сзади. Мужчина крепкой рукой прогибает меня в пояснице и суёт свой член туда, куда путь уже был щедро смазан и проложен слугой. Точнее, я подумал, что он засунул свой член. Но нет, эта штука оказалась намного длиннее. Меня медленно заполняют. Так бабы набивают баранью кишку рубленым мясом и свернувшейся кровью. Одно резкое неверное движение, и кишка порвана в клочья. Я застываю, чувствуя, как трещит задница, как лопается кожа, как раздвигаются мои внутренности, пропуская внутрь твёрдый и горячий член. Резкий рывок. Ору от боли и неожиданности. И замолкаю. Секунды покоя, чувствую как прижимаюсь задним местом к чужому телу. Горячему, большому. Руки гостя гладят по спине, успокаивают. Как роженицу между схватками. Было бы смешно, если бы не так больно. И гость не смеётся, берёт меня за талию, сжимает до боли лапищами своими. Бычья свадьба начинается. Только один телок всего на могучего осеменителя. Мало будет одного-то.

***

Утром просыпаюсь и боюсь глаза открыть, чтобы внимания не привлечь. А в мозгах ночные изуверства по кругу повторяются, жуть наводят. Всё-таки посажение на кол преступников казалось более милостивым чем-то, что делал «драгоценный и уважаемый» гость нашего скромного поселения. Он насаживал мои бёдра на свой огромный елдак с такой скоростью, что любимый жеребец вождя Южный Вихрь сошёл бы с ума от зависти. Когда мои руки подкосились и были не в состоянии держать тело, я упал мордой в мех, а вслед за мной последовал и истязатель, вколачиваясь без устали, дёргая мой зад на себя сильными руками. И если поначалу я просто орал, то далее сипел и хрипел как загнанный вусмерть конь. И молился о смерти, которая всё не наступала, хотя мои кишки уже давно были наколоты и накручены на орудующий сзади поршень. Час или два? Один раз или множество? Кажется, что всю ночь длилась мучительная, изматывающая долбёжка. Помню, что совсем был затраханный и реагировать перестал. Пока из полузабытья меня не вывел гортанный рык и рвущий укус в плечо, отчего я задёргался с новой силой, с ужасом понимая, что умру прямо сейчас. В самой позорной ситуации, которую только можно придумать для человека. С чужим елдаком в заднице и разорванным горлом. Зверь, пожирающий меня, тотчас же пресёк попытку освободиться, навалившись всем телом и оплетая и руками, и ногами. Страшный чавкающий звук в районе шеи был последним, что я услышал, прежде чем отрубиться напрочь.  — Эй! — кто-то легонько хлопает меня по щекам, вынуждая вернуться в мерзкую явь. И не притвориться: спящие так не дёргаются. Испуганно вскакиваю и облегчённо падаю обратно на ложе, обнаружив, что надо мной склонился слуга, а не чудовище жуткое. Он суёт мне в руки кубок, к которому я неразумно приникаю, не проверив содержимого. Это кровь, перемешанная с какой-то терпкой, сладковатой жидкостью. Моя или баранья? Тошнотворный вкус. Я пытаюсь отдать кубок, но мне настойчиво приставляют его к губам, намекая на невозможность отказа.  — Пей! — страшный голос звучит совсем рядом. Любитель худых мальчишеских задниц подходит к ложу и внимательно смотрит мне в глаза. И ни оторваться, ни отвести взгляда, пока не сжалится и не отпустит. На тренировочных поединках наши воины часто обменивались убивающими друг друга, свирепыми, кровожадными взорами, прежде чем в бой вступить. Думаю, что, поглядев в глаза этого чужака, любой из храбрейших обоссался бы на месте. О, нет, гость не пытался выглядеть устрашающе, но в его зрачках таился темнейший ужас, в любой момент готовый поглотить и уничтожить каждого, осмелящегося бросить вызов. В глазах этого чужака жила смерть. Когда он смотрел на меня, я даже лица его не разглядел, не запомнил. Тонул и беспомощно барахтался в его чёрных омутах. Захлёбывался отчаянием и болью, жадно пожирающей душу, как ночью этой чужак моё тело рвал безжалостно. Он отворачивается и я покорно выпиваю напиток, лишь бы не злить зверя в теле человеческом. Не привлекать внимания. Вдруг не наигрался, вдруг повторения захочет? Пытаюсь подняться с ложа, но слуга укладывает меня обратно, отчего деревенею и молча паникую. Но сопротивляться не стоит, в правильности этого решения убеждают дурнота и головокружение. Не устою на ногах сейчас. Завалюсь на пол, жопой разорванной кверху.  — Когда домой вернёшься, поешь плотно, — советует слуга. Я киваю, не объясняя этому человеку, что у меня нет своей юрты. Да и харча тоже. Что кинут, то и подберу. Не кинут, голодным останусь. Хотя нет, сегодня точно голодным не буду. Или буду? Мачеха вождя Онни принесла еды гостям и теперь накрывает на стол, улыбается гостям, кланяется. Она уж точно мне что-нибудь сопрёт и подбросит. Я до сегодняшнего дня любил, когда чужаки посещали наше кочевье. Их всегда обслуживала старая Онни, которая припрятывала недоеденные кусочки и позже тайком передавала мне. Единственная, кто добр к маленькому ублюдку. Но с этого стола мне ничего не хочется. Подавлюсь же от воспоминаний. Не смогу есть то, что трогал чужак. Будто он свой жуткий дух и похоть на еде оставит. Старуха смотрит на меня и указывает глазами на пирующих гостей. Господин и слуги едят вместе, не видят наших переглядываний. Я не понимаю, что Онни хочет. Но открытый полог пропускает свет утренний. Валяюсь, хотя работа ждёт и кнутом нетерпеливо щёлкает, погоняет меня. Сажусь на ложе, дотягиваюсь до одежд дорогих, но одеть не решаюсь. Грязное тело в чистые чужие одежды? Вождь шкуру спустит. Онни тихонько свёрток подносит, а там подержанные, но без прорех штаны и рубаха, стиранные её натруженными руками и выбеленные солнцем. Потом в ноге старухе поклонюсь. Снова она меня вещами новыми одаривает, мои-то старые совсем изодрались. Добрая, милостивая душа. Одеваюсь и кланяюсь низко в сторону гостя, собираясь улизнуть.  — Подожди! — Седой вскакивает, хватает меня за плечо и ставит перед своим господином. Я повторно низко кланяюсь и вздрагиваю, наблюдая, как красивая большая рука с длинными пальцами мою мозолистую ладошку подхватывает и кладёт на неё солнышко предзакатное. Золотое и блестящее, как монисты дорогие на шее Уважаемой Сайи. Только у неё такое есть, остальные бабы серебру да меди радуются. Испуганно стряхиваю жгущее солнышко с ладони и падает оно на пол. Катится беззвучно под столик низенький, жратвой вкусной уставленный. Испуганно поднимаю голову, понимая, что сильно оскорбил гостя, от дара богатого отказавшись. И не могу внятно объяснить, что нельзя мне денег таких касаться. Страшно и боязно. Увидит кто, подумает, что украл и казнит раньше предначертанного времени.  — Не хочешь золота? Какой бескорыстный мальчик, — хмыкает удивлённо гость, не выказывая лютой злости или серьёзной обиды. — Так чем одарить могу за ночь и кровь? Что ты хочешь? Снова опускаюсь в поклон низкий, лишь бы лица не казать растерянного.  — Ничего не надо, Уважаемый! Позвольте уйти, дела у меня! — мои слова кажутся чужакам смешными.  — Иди уж! А награду я через вождя твоего передам, — веселится чудовище.  — Дурень! Пади ниц! Проси Господина щедрого забрать тебя! — Онни одаривает меня подзатыльником и сама падает на старые колени перед гостем. — Господин, пощадите глупого мальчишку, умоляю! Ему же жизни не дадут более тут! Казнят за противоестественный блуд! Пощадите его!  — Онни, не надо! — я не могу смотреть, как пожилая рабыня унижается перед чужаком. Но и просить его о чём-либо не хочу. Какая разница, забьют камнями здесь или просто затрахают до смерти где-то там? В любом случае мой путь и конец уже расписан на Небесном Свитке Судеб любимой матушкой. — Простите, Уважаемый, за беспокойство! Низкий прощальный поклон и быстро ковыляю на выход, сжимаясь в ужасе от мыслей о предстоящем. Всего с пару десятков шагов делаю от гостевой юрты, как мне в лицо прилетает кусок навоза. И вопль радостный: «Попал!» И сыпятся со всех сторон мелкие камни, дерьмо, палки. Я уже не могу идти дальше, опускаюсь на колени и привычно скручиваюсь комочком на твёрдой земле, стараясь прикрыть голову руками. Надо переждать бурю. Дети честнее взрослых. Они решили не дожидаться принародного судилища, а вынесли решение, едва увидев меня. Не казнят, но поразвлекаются. Небось мнят сейчас себя взрослыми. Ещё не понимают, что же я такого совершил плохого, но разговоры родителей услышали и приняли к сведению. Когда натешатся, можно будет встать на ноги. Если смогу. И приступить к своей работе. К примеру, очистить этот пятачок от всего того мусора, который летит в меня со всех сторон. Только вот одежду новую жалко. Недолго в чистом проходил. Онни опять огорчится. В какой-то момент наступает тишина. Я слышу, что меня обступили, но боюсь открыть глаза и посмотреть, что же приготовили на этот раз юные мучители. Когда ожидание становится совсем нестерпимым, медленно убираю руку, закрывающую лицо, и открываю веки. Маленькие подлецы оказались уже наготове. Десятки горячих, вонючих струй полились из маленьких, кривых писюнов, которым расти и расти ещё. Каждый старается попасть в лицо или хотя бы на голову. И не убежать. Не растолкать этих мерзких тварей. Не врезать в их ухмыляющиеся паскудные рожи. Иначе, нажалуются родителям и всё будет много хуже и дольше. Да и пацаны постарше вон стоят в сторонке, возраст уже не позволяет им участвовать в подобных детских забавах. Но попробуй, дёрнись, и они набросятся подобно стервятникам, добивающим израненного горным ирбисом марала. Хотя какой из меня марал? Куда больше похож на паршивого суслика. Горячие и солёные слёзы смешиваются со столь же солёной мочой, как-то просачиваясь в рот через плотно сжатые губы.  — Что здесь происходит? — гость тоже решил полюбоваться на необычайное веселье, раз самолично пришёл сюда.  — Ваша Милость, пойдёмте дальше, детские разборки не заслуживают вашего высочайшего внимания, — дрожащий, льстивый голос нашего вождя почти неузнаваем. Обычно его грубый рёв раздаётся куда более властно. Да и говорит-то сейчас как красиво, будто читает по книге. Слышу скрип камней под ногами чужака. Сюда идёт. Прячу лицо в ладонях. Не надо! Не подходите ближе! Не смотрите на меня! Но как же иначе? Людям нравится глазеть на боль и унижение других, более ничтожных. Помню, как всё живое собралось смотреть, когда меня наказывали за попытку побега. Обмазали дерьмом и голышом поставили на краю поселения, для верности надев колодки. Даже навозные мухи прилетели порадоваться весёлому зрелищу. А когда псины стали подходить и ссать на мою согнутую фигуру, так, вообще, восторгу и ликованию предела не было. Лучше бы запороли. Боль не так страшна. Она проходит. А память идёт рядом до самой смерти. Почему я ещё не умер? Потому что трус! Жить хочу! Безумно хочу жить. И ненавижу себя за это. Вот стоит этот гость, презирает меня. Откуда знаю? Слышу, как дрожит его дыхание от отвращения. А я думаю о том, как хочу жить. Хотя недолго осталось. Всё будет так, как сказала мудрая Онни. Высмеют и казнят. А я жить хочу! Хотя бы рабом! Бейте, ссыте, смейтесь, но не убивайте! Какой-то странный, чужой аромат пробивается через удушающую вонь мочи. Знакомый аромат. Вся юрта пропахла им за ночь. Даже мои волосы пахли им, когда я выходил наружу. Горьковатый, но яркий, чистый, лесной. Страшный аромат, напоминающий о боли в жопе. Источник сидит рядом на корточках, невыносимо близко. Рассматривает меня своими страшными глазами не передаваемого тёмно-голубого оттенка. Небо таким не бывает. Небо доброе, нежное, светлое. Почему-то ночью и утром казалось, что цвет радужки незнакомца чёрный с красными всполохами. Но такого ведь не бывает. Теперь вижу, что ошибся. Пальцы развёл и вижу, как он рассматривает меня с брезгливой гримасой. Верхняя губа вздёрнулась, обнажая зубы. Белые как солнце в зените. Крепкие зубы, острые. Шкуру мою рвали вон как легко.  — Поднимайся! — приказывает чужак.  — Поднимайся, быстро! — вторит ему угодливо наш гордый вождь. И если первый голос я могу игнорировать, то от главы поселения так не отмахнёшься: моя жизнь в его руках. Мозолистых, крепких руках, которые весьма умело орудуют и мечом, и плетью. Сжимаю зубы и встаю через боль. Голова кружится и пытается уложить измученное тело обратно, на землю. Но стою, пошире расставив ноги. Нельзя падать и злить вождя. То есть моего двоюродного дядю, который так часто приходил к нам в дом и требовал бесплатных услуг от своей любимой сестрёнки-проститутки. Мама всегда послушно ублажала его, за что получала ещё немного времени, чтобы пожить. Оттягивала свою казнь, насаживаясь на самый главный вонючий член.  — Вы знаете, что на моих землях самосуд наказуем? — холодный, пробирающий до костей, голос чужака звучит так тихо, что еле слышен. На его землях? Бухающийся на колени дядя ошеломляет меня безмерно. Я приподнимаю голову и обнаруживаю, что почти все жители нашего поселения собрались вокруг и смотрят в землю, низко опустив голову. Перевожу взгляд на того, поверг в трепет всех, даже не прикладывая каких-либо усилий, и наконец-то до меня доходит. Передо мной стоит истинный хозяин этих земель. Риар! Я же слышал краем уха, что земли эти кровопийцы чужемирного. И он зол. Очень, очень зол. Отступаю и медленно опускаюсь на колени, сам не зная зачем. Только почему-то на коленях мне не удаётся устоять, земля так быстро приближается, что не успеваю выставить вперёд руку и чувствую, как мелкие камушки больно впиваются в щёку. Лежу и рассматриваю красивые, высокие чёрные сапоги. Таких в нашем поселении нет ни у кого. Уходят. Хочется крикнуть что-нибудь этим блестящим сапогам. Но молчу, потому что земля трясётся и отдаляется от меня. Наверное, я умер, раз взлетаю вверх. Точно, помер. Последнее, что вижу — это небо. Такое же хмурое и мрачное, как и глаза чужака. И вой. Бабский вой. Ещё успеваю удивиться, неужели кто-то мою кончину оплакивает?