Ретроград

Антон крайне редко проверял свой почтовый ящик. Не электронный, а самый обыкновенный, жестяной, прикрученный в подъезде и запирающийся на ключ. Зачем? Друзья и коллеги связывались с ним по телефону или ватсапу, живущие далеко знакомые — по скайпу, а заказы из интернет-магазинов курьеры доставляли прямо до дверей квартиры. В общем, ключ от ящика он доставал один-два раза в месяц, чтобы достать счета за коммуналку и выбросить накопившийся рекламный хлам. Поэтому он слегка удивился, найдя в нем, помимо ненужной макулатуры, письмо с парой пестрых марок, перечеркнутых уродливым штемпелем Почты России. Самое обычное письмо в белом конверте, надписанном синей ручкой и даже с аккуратно выведенными циферками индекса. По-настоящему Антон удивился, когда его взгляд упал на строку «от кого». Арсений Попов. Антон в непонимании уставился на знакомое имя. Арсений. Коллега и приятель, свой в доску, открытый, улыбчивый, яркий и так отчаянно презирающий личное пространство, что даже казался странным: что на сцене, что в жизни Арсений оказался настолько тактильным, что у Антона даже дух захватывало от его многочисленных и таких вроде бы ничего не значащих прикосновений. Он крепко обнимал при встрече и на прощание, брал за руку, если хотел привлечь внимание, даже на диване не просил подвинуться, а самым нахальным образом приземлялся рядом, крепко прижимаясь теплым боком. Антона он смущал, удивлял, интриговал. Был странным, но все же близким и невероятным, как молния в безоблачном небе. Сегодня Антон видел Арсения. И вчера. И позавчера. И ни разу Арсений не сказал: «Эй, а не получал ли ты моего письма?» — вел он себя как обычно, тем более, что у них есть такого, что нельзя сказать при встрече или, на худой конец, по телефону? «Это какая-то шутка, — думал Антон, поднимаясь к себе. — Вот только если Арс засунул туда паука, то он наверняка уже сдох». Уже упав в гостиной на диван, он аккуратно вскрыл конверт, из которого ему на ладонь не упало ничего, кроме сложенного вдвое тетрадного листа, исписанного все тем же мелким, но вполне разборчивым почерком. Антон удивился еще больше и развернул письмо. Здравствуй, Антон. Я думаю, ты сейчас недоумеваешь, зачем человеку, с которым ты видишься каждый день, писать тебе письмо, да еще и отправлять по почте. Прости меня, но в вопросах признаний я — ужаснейший ретроград и, не имея смелости сказать тебе все в глаза, сейчас вывожу на листе эти каракули и изо всех сил стараюсь писать разборчивее, чтобы ты получил не сухой текст, набранный с клавиатуры, но и какую-то часть меня. Сопливо звучит, знаю. Если бы над Москвой до сих пор летали почтовые голуби, я бы, наверное, выбрал именно этот способ связи с тобой. Хотя бедная птица наверняка сломала бы клюв о двойной стеклопакет твоего окна. Да, я порой действительно ностальгирую по давно ушедшему, по черно-белому кино и Чарли с его котелком. Знаешь, лет в двенадцать, начитавшись «Айвенго», чтобы позвать на свидание девочку-одноклассницу, я встал на одно колено. Девочка, кстати, мне таки отказала. Даже, наверное, не потому что сочла меня странным, а потому что прыщей в то время у меня было больше, чем волос на голове. Да-да, Шаст, я понимаю, насколько сложно в это поверить, но действительно было время, когда я был не настолько ослепительно идеален. Ты смеешься? Это хорошо. Люблю, когда ты смеешься. Хотя, наверное, никакой я не ретроград, а самый обыкновенный трус, и у меня просто не хватит душевных сил высказать все тебе в лицо. Бог мой, да я, даже решив написать тебе письмо, налил воды целую страницу, а к своей цели пока ни на шаг не приблизился, несмотря на то, что это уже третья моя попытка облечь свои чувства и устремления в слова. Стоит ли объяснять, что две предыдущие версии этого письма сейчас покоятся на дне мусорного ведра? Письма — удивительная вещь, знаешь ли. Вот именно сейчас я собираюсь с духом, чтобы рассказать тебе все, но при этом меня успокаивает мысль, что прочтешь ты это не сегодня и даже вряд ли завтра. Напоминает мне то, как я в детстве боялся стоматологов, вроде как «болит, конечно, но я позже пойду». Хотя я и знаю, что каждый день буду ждать тебя с нетерпением, предвкушением и ужасом, потому что не представляю, что ты ответишь. И каждый день я буду расстраиваться, что ты так и не прочитал это письмо и одновременно облегченно выдыхать, хотя бы потому что и в этот день ты меня гарантированно не пошлешь. Я готов ко всему, меня пугает лишь то, что эта иссушающая неопределенность может затянуться. А если ты решишь сделать вид, что не получал никакого письма, я, наверное, напишу новое: современная бумажная почта так ненадежна, что… а я все равно буду пытаться. Мне тебя мало. Мне тебя мало, даже когда ты рядом. Если бы я мог, я бы змейкой скользнул под твою одежду, под кожу, и растекся изнутри по венам. И нет, я не сошел с ума, хотя я и вижу, как ты сейчас крутишь пальцем у виска. Просто каждый раз, когда ты захочешь улыбнуться, я хочу быть рядом. Мне невыносимо думать, что я пропущу хоть одну из твоих улыбок. И я готов тысячу раз извиниться за то, что нарушаю твой покой, швыряя эти слова тебе в лицо, но — я, наверное, действительно конченный эгоист — носить это в себе и делать вид, что у меня все отлично, становится все тяжелей и я просто должен рассказать тебе. Мне тебя мало. И с каждым днем я все сильнее хочу сгрести тебя в охапку, прижаться, приклеиться, срастись, так, чтобы тебя стало столько, сколько нужно. Мне все еще дико страшно написать то самое слово, которое хочется и, наверное, даже нужно озвучить, но я готов до одури твердить, что мне тебя мало, мало, мало… Я не знаю, чего я жду, но точно знаю, на что надеюсь. Знай, что все это время, что я ждал, пока ты вскроешь это письмо — а с твоей-то безалаберностью это недели две-три — я надеялся. Надеялся и верил, что однажды даже мне тебя станет достаточно. Арсений. Антон медленно убрал в сторону письмо и закашлялся. Потому что дышать тоже иногда надо. Он вдохнул, выдохнул, взял в руки телефон и, тщательно подбирая слова, набрал сообщение: «Я ни фига не ретроград, но если тебе это так нравится, я тоже могу прямо сейчас написать тебе письмо. Только даже не проси меня доверять Почте России. Приди и забери его сам. Сейчас, Арс. Я ведь никогда не боялся стоматологов».