Unter deiner Haut

«Ты встроен в мое сердце, Две души растягивают одну кожу. И когда я говорю, ты молчишь. Ты умрешь, когда я захочу...»  — Rammstein «Führe mich»

Красотка Штефани всегда просыпается за полночь, и сегодняшний день — не исключение. Она откидывает в сторону старый плед — единственную вещь, которую оставила, уходя, их бывшая жена, и которую этот сентиментальный коп все никак не решится выбросить, опускает ноги с вульгарным педикюром на потертый паркет и потягивается. На ней — старая мужская майка с парой обугленных по краям дырочек от искр, пятнами кетчупа и горчицы и отвратительнейшим запахом пива и пота, растянутая так сильно, что сводящая с ума людей обоих полов грудь Красотки буквально вываливается из нее.  — Фу, какой же ты мерзкий, — морщится она, принюхиваясь, и стягивает майку, а заодно и явно великоватые ей мужские трусы, и швыряет все это в угол. — Принципиально что ли белье не меняешь? Она откидывает за спину свои шикарные каштановые кудри, поднимает руки вверх, хрустит позвоночником, нагибаясь то в одну сторону, то в другую, а потом нюхает подмышку и кривится.  — И душ, похоже, тоже не принимаешь, — плюется она и поднимается. Каждую ночь Красотка Штефани просыпается в этой вонючей холостяцкой дыре и ничего не может с этим сделать. С ее деньгами она могла бы позволить себе поселиться в здании Рейхстага и нанять целый легион слуг, но, увы, есть вещи, неподвластные желанию Красотки, а значит и ее толстому кошельку тоже. Она старательно перешагивает через разбросанные по полу вещи, соблазнительно двигая бедрами, и оборачивается на окно, где — она знает — увидит хищное лицо программиста-фрилансера из дома напротив. Он каждый вечер наблюдает за ней. И в этот раз тоже. Она грациозно поворачивается на цыпочках, взмахивая своей густой шевелюрой, и демонстрирует ему свое тело. Она гладит себя по подтянутому животу, трогает грудь, чуть царапая кожу своими острыми коготками с безукоризненным маникюром, теребит соски, соблазнительно облизывает губы, а потом разворачивается и идет на кухню посмотреть, что ее злейший враг комиссар Штефан Музиоль оставил ей из еды. На кухне ее ждет половина холодной пиццы и недопитая чашка кофе. Она смеется над тем, что он, похоже, не планировал пока ложиться спать, раз пил кофе за ужином, и над тем, что и от него, как и от нее, мало что зависит.  — Спасибо, что выпил кофе, дорогой, — говорит она в пустоту. — Теперь мне не придется этого делать. От кофе желтеют зубы. Она подевает ноготком кусочек пиццы и с наслаждением надкусывает его, однако тут же морщится и выплевывает его обратно.  — Опять эта вегетарианская дрянь! Не мог заказать пепперони, ты, чертово травоядное? — ворчит Красотка и отправляется искать телефон. Ей предстоит очередная безумная ночь, и она чертовски голодна. В ожидании доставщика пиццы Красотка забирается с ногами в кресло перед рабочим столом комиссара и погружается в изучение бумаг. Не то чтобы ее шибко интересовали его дела, скорее ею двигало простое любопытство. Она часто роется в его вещах, не потому, что он ее интересует или, не дай бог, она пытается понять его. Красотку Штефани забавляет тот фанатизм, с которым комиссар охотится на нее. Особенно учитывая причины, по которым его охота никогда не увенчается успехом. Она листает свое личное дело, в тысячный раз перечитывает список вменяемых ей преступлений — хранение и продажа, проституция, кражи в особо крупных и даже несколько убийств — это лишь малая часть ее прегрешений, но и этого достаточно, чтобы отправить ее за решетку на такой внушительный срок, что едва ли у нее будет шанс выйти оттуда живой. Но Красотка Штефани знает, что никогда не попадется копам и уж тем более не сядет в тюрьму. Дело в том, что ее — фактически — не существует. Она откидывает в сторону бумаги и берет в руки фоторамку, стоящую на краю стола. С фотографии ей улыбается счастливая — на первый взгляд — семейная пара. Красотка гладит кончиками ноготков лицо женщины.  — Ты сам виноват, что она ушла, Штефан, — произносит она. — Со своей стороны я сделала все возможное, чтобы она не узнала обо мне. Ее прерывает звонок в дверь. Красотка не утруждает себя тем, чтобы надеть на себя хоть что-нибудь. Она лезет в шкаф с двойной стенкой, которую она соорудила собственноручно (этот простофиля даже ничего не заметил), где она хранит все свои вещи: одежду и белье, косметику и тампоны, и, конечно же, наркотики, оружие и деньги. Она вытаскивает из толстой, стянутой резинкой пачки несколько купюр и идет открывать дверь. Доставщик пиццы окидывает ее хищным взглядом (на долю секунды Красотка даже задумывается — а не развлечься ли ей с ним в качестве разминки, но тут же отбрасывает эту мысль), однако похоть в его взгляде тут же сменяется алчностью, как только он видит деньги в ее руках. Красотка захлопывает дверь прямо перед его носом, не позволив ему сказать даже слово. Ох уж эти простые люди, думает она, запивая пиццу диетической колой (комиссар завтра снова будет мучиться от изжоги), они ходят в церковь по воскресеньям, они добросовестно платят налоги, паркуются по правилам, не изменяют своим мужьям и женам, стирают историю браузера после того, как подрочат на экзотическое порно, и готовы продать свою душу, лишь бы не упасть в глазах окружающих, лишь бы продолжать выглядеть благочестивым христианами до самой своей смерти в окружении легиона внуков, как и подобает настоящим праведным людям. Однако стоит им только увидеть красивую обнаженную женщину с парой купюр, общей ценностью в полторы их месячной зарплаты, как вся их нравственность и мораль отправляются к черту. Красотка усмехается, вспомнив про случай с сантехником в прошлом месяце. Со стороны комиссара было крайне неблагоразумно засыпать в ожидании мастера. Красотка встретила бедолагу в том же виде, что и доставщика пиццы, несчастный сантехник будто от незнания куда деть глаза, пялился прямо на ее сиськи, краснел, бледнел и заикался, пока она откровенно издевалась над ним. Когда он наконец справился с протечкой, она затащила его в душевую кабину и долго там «благодарила». Все, что он мог, это бесконечно повторять «а как же ваш муж?» (конечно, по телефону-то с ним говорил мужчина), а когда она наконец отпустила его, он убежал, на ходу пытаясь надеть штаны и напрочь забыв про оплату. Красотка не знает, какое объяснение самопроизвольной починке водопроводных труб придумал для себя комиссар. Она приканчивает пиццу, вытирает жирные руки о свое голое тело, мельком смотрит на часы (она уже слегка опаздывает, но может себе это позволить) и идет в душ. За скобу зеркала в ванной всунута ее фотография. Вызывающий макияж надежно скрывает очевидное сходство с комиссаром, красное платье от известного модельера-гомосексуала (впрочем, не совсем — Красотка имела удовольствие лично проверить его ориентацию, пусть он и настоял на том, чтобы она использовала огромный резиновый фаллос) едва прикрывает ее соски и вагину. Лицо Красотки растягивается в широкой похотливой улыбке. Она знает, что она великолепна, но обожает раз за разом убеждаться в этом.  — Дрочишь на меня, да? — спрашивает она у своего зеркального отражения. — Мечтаешь меня трахнуть? Я бы и сама тебя выебала. Жаль, что это невозможно. Красотка включает воду, забирается под душ, долго и тщательно натирает свое тело мочалкой, словно хочет избавиться от всех следов своей второй сущности, убирает жесткую щетину под мышками и на лобке, позаимствовав, не без внутреннего злорадства, для этой цели бритву комиссара, и чистит зубы его же щеткой. Она заворачивается в его полотенце и возвращается в комнату. Здесь вечно царит хаос и беспорядок. Комиссар Музиоль слишком занят своей работой, чтобы уделять время поддержанию порядка в доме. Большие мужские тапки на ногах Красотки неприятно липнут к грязному полу, в давно не проветриваемой комнате пахнет грязными носками. Единственное, что явно не вписывается в общую картину запустения, — это чистая, еще пахнущая стиральным порошком, идеально отглаженная полицейская форма. Статус комиссара освобождает своего обладателя от ежедневного ношения мундира, Красотка знает, что Музиоль ходит на службу в штатском, и такое трепетное, почти любовное, отношение к форме безоговорочно говорит о том, что его работа — это все, что у него есть. Красотка понимает, что в ее силах положить конец бесплодным попыткам комиссара посадить ее за решетку, положить конец этому фарсу, прекратить, наконец, издеваться над ним с таким садистским удовольствием. Она, конечно, может оставить ему записку. «Дорогой Штефан, — может написать она. — Ты никогда не поймаешь меня, потому что я — это ты. Как только ты засыпаешь, просыпаюсь я. Каждый раз, когда ты не можешь совладать со сном, знай — это я хочу жить. Так что уволься с работы, найди себе хобби, переезжай за город и живи дальше. И позволь жить мне. С любовью, Штефани». Она усмехается, представляя его лицо, когда он прочтет это. Конечно, он не поверит в этот бред ни на секунду. А потом, может быть, вспомнит, что каждый раз, когда он всю ночь напролет сидел в засаде у клуба, где промышляет Красотка, она никогда не появлялась там. Словно каждый раз кто-то предупреждал ее об облаве. Нет, даже на спокойную, лишенную опасности быть пойманной копами, жизнь Красотка не променяет свою нынешнюю. Она бережно снимает китель и накидывает его на свое голое тело, он висит на ее узких плечах как на вешалке. Она берет фуражку и идет в ванную — к единственному в квартире зеркалу. Она долго крутится перед зеркалом, рассматривает себя со всех сторон (на пару мгновений она даже задумывается: а не отправиться ли ей сегодня на прогулку в форме комиссара?), потом надевает на голову фуражку и убирает под нее непослушные волосы. Ее лицо озаряет восторженная улыбка.  — Неужели никто никогда не говорил тебе, как сильно мы похожи? — мурлычет она. Вдоволь налюбовавшись собой, Красотка снимает форму, бережно вешает ее обратно на вешалку, долго и тщательно наносит макияж в полутемной ванной, надевает комплект кружевного белья, чулки, короткое коктейльное платье, забивает дизайнерскую сумочку пакетиками с порохом и колесами, глотает противозачаточную таблетку, накидывает на плечи шубку из рыси (этот фанатичный защитник животных упал бы в обморок, если бы нашел у себя дома такую вещь), влезает в дорогие сапоги и покидает квартиру, оставив дверь незапертой.

***

Комиссар Штефан Музиоль просыпается как обычно от звонка будильника в 7:00. Он снова чувствует себя невыспавшимся и разбитым. Он откидывает в сторону старый плед — единственную вещь, которую оставила, уходя, его бывшая жена. Он встает, бредет в ванную, поднимает сидение унитаза (он не помнит, чтобы опускал его накануне), мочится, чистит зубы, глядя на фотографию своего злейшего врага. Сейчас он выпьет кофе и поедет на работу, и там кто-нибудь из подчиненных доложит ему обо всех делах, которые натворила Красотка Штефани прошедшей ночью. Он сплевывает зубную пасту и возвращается в комнату. Его расфокусированный усталый взгляд останавливается на висящем на вешалке полицейском мундире. Он медленно подходит к нему, нежно гладит, как любимую женщину. И с недоумением снимает с воротника длинный, чуть волнистый темный волос. Сердце комиссара начинает бешено биться. Она была здесь, думает он, она снова приходила, пока он спал! Зачем она постоянно приходит? Почему не убьет его, пока он спит? Комиссар судорожно носится по комнате, пытаясь отыскать другие следы того, что Красотка снова залезала в его дом. Но не находит. Он глотает несколько капсул успокоительного и садится за стол. Это был волос той шлюхи, которую он трахал на прошлой неделе, когда одиночество стало совсем невыносимым, говорит он себе. Он смотрит на фотографию своей жены, бывшей жены, и сглатывает слюну, чтобы избавиться от кома в горле. А потом замечает листок бумаги, лежащий поверх личного дела этой суки. «Доброе утро, комиссар! Удачи в поимке меня! С любовью, Штефани», — гласит записка. Комиссар яростно сминает листок бумаги в кулаке, не обратив никакого внимания на то, что записка написана его почерком. Он поймает ее, думает комиссар. Он обязательно ее поймает.