Научи

Сокол не считает, что Пьетро ребёнок. Сокол считает, что Пьетро придурок. Инфантильный, эгоистичный и жутко надоедающий придурок. Болван, идиот, дурак и олух, из которого лучник снова вытаскивает пули. Наверное, то, как он тащил раненного в бедро самого-быстрого-человека-в-мире выглядело комично — Клинт ухмыльнулся — Пьетро, который не может бежать, само по себе комичное зрелище. Сокол сжимает бинт слишком туго, от чего Максимофф дёргается и недовольно шипит. — Латай себя сам, раз не умеешь не быть пушечным мясцом! Бартон кидает ножницы, бинт и какую-то мазь на его всё ещё больное бедро и вылетает из квартиры. Максимов знает, что до следующего задания он его точно не увидит. То есть, конечно же, увидит, но не услышит, даже случайно не перемолвится словечком в общей компании. Да что там — в прошлый раз Клинт даже не попросил его передать бутылку пива, когда та стояла у Пьетро под рукой, а потянулся сам, через весь стол, снеся бокал Наташи. Он выругался на заковском, правда, пытаясь перевязать своё ранение самостоятельно. Оказалось, это не так просто, как могло быть. А ещё больно. Клинт делал это более нежно и умело, что ли. Попросить Ванду — выслушать в свой адрес целые речи, что ему нужно быть аккуратнее и не лезть под пули, да и вообще — он о ней не думает. Хотя, в итоге, она всегда вздыхает что-то типа «горе ты моё луковое» и осторожно, по-сестрински любя, делает перевязку. А как же ему не лезть под пули, раз все эти гребаные пули каждый раз так целенаправленно грозят попасть в Клинта? Ему стоять и смотреть на это, что ли? Сокол перестал их замечать ещё полгода назад, к удивлению Максимова и всей команды, когда тот стал проситься с Хоукаем на каждое задание. Если честно, Сокол вообще ничего не замечает, как уже успел отметить про себя Пьетро. И его самолюбию очень вредило то, что его геройство остаётся не оценённым. В жизни Бартона нет Ртути, уж слишком токсичным элементом он был. Ртуть на это плевать хотел. Токсичным, разъедающим, ядовитым, а ещё карамельно сладким, как сахарная вата из его испорченного циркового детства. Таким надоедающим и вызывающим привыкание, не хуже морфия. Отвратительным на вкус со сладким послевкусием. Таким был Ртуть, которого Сокол удивительным образом боялся и остерегался всеми правдами и неправдами. Не хватало ему ещё увязнуть в этом химически токсичном топливе. Увязнуть и смириться с этим, так сказать, войти во вкус, наслаждаясь собственными иллюзиями, грозящими медленно перейти в безумие. У безумия были седые волосы. Клинт был параноиком и каждый раз, когда натягивает лук, незаметно проверяет тетиву на прочность. Пьетро хромал на правую ногу, непривычно медленно передвигаясь по штабу. Кажется, таким он стал бесить всех ещё больше. Ведь теперь он видит жертву своих колкостей в лицо и может продолжить эту истинно петушиную браваду. Бартон даже не обернулся, когда тот свойственно ему громко ворвался в тихую обитель супергеройской гостиной. — Что, старичок, ты и на слух стал слаб? Клинт промолчал, нарочно громко прошуршав газетой. — Кофе будешь или тебе для сердца уже вредно? Пьетро петушится в своей излюбленной манере. Сокол партизански молчит, делая вид, что его здесь, в общем-то, нет. Но от кофе бы он не отказался, если честно. — Ах, извини, я совсем забыл, в твоём-то возрасте нужно разговаривать громче. Максимов шептал ему на ухо, слишком близко. Нельзя. Запрещено. Его голос рушил всю настроенную годами чуткость Сокола. Просто, черт, почему этот наглый пацан решил, что может просто прийти и разрушить всё это? Не посмеет. За долю секунды Ртуть оказывается на коленях Бартона спиной, совершенно неудобно вывернув бедро за спинку дивана. Клинт смотрит на него в упор, наблюдая, как мимолётный испуг в его глазах меняется на чистую максимовскую похоть. То есть, на такую ядреную смесь наглости и самоуверенности. — Ты меня уже достал, дитё. Этот ублюдок улыбается снова, глядя прямо в глаза Соколу. Вызывающе. Слишком нахально и доступно, чтобы не хотеть стереть с этой мордочки всё врождённое ехидство. Клинт хлопает парня по бедру, ловя себя на этаком мини-экстазе, когда тот буквально взвывает от боли и пытается высвободиться. Меры воспитания. Кто-то же должен этим заняться. Хоукай откидывает его от себя, как нашкодившего котёнка. Пьетро на четвереньках чуть ли не со звериным оскалом боли, обиды и ярости правда похож на котёнка, который не понимает, зачем хозяин, его добрый хозяин, так с ним поступил. Однако к неудовольствию лучника, его котёнок быстро прячет зубки, растягивая губы в безумно наглой ухмылке. Встаёт, как будто ничего не было, и действительно заваривает себе этот чертов кофе. Уверенно хромая, удаляется, даже не хлопнув дверью для ироничности. В любом случае, он его взбесил. *** Пьетро не мог жить без внимания. Ему нужна была эта обычная людская чуткость. Но, как он в прошлом уже убедился, люди относятся к тебе совершенно по-другому, когда ты не искришься жизненной радостью, а вместо выбеленной рубашки на тебе задрипанная футболка. Тогда-то маленький Максимов и столкнулся с людским безразличием. Закалённый, со шрамами до самого мяса он нашёл другой выход — выводить всех из себя. Тогда-то мир начал обращать на него внимание, принимать если не за равного, то хотя бы, за антагониста. А Пьетро, уж поверьте, самостоятельно протер себя наждачкой грубости и лютого сарказма. Неплохая плата за людскую любовь. Слабость Сокола — его возраст, это сложно было не заметить при первой же встрече. Слабость Пьетро — это молчание. Его молчание, его неприкосновенная бесчувственность. Возможно, он слишком взрослый для того, чтобы обращать внимание на заскоки молодняка. Но молодняку это внимание было необходимо, в смысле, Клинт же воспитывает детей, почему бы ему и не воспитать одного спидстера? Отцовская любовь — вот, что было нужно Максимову. Он сам был некой заменой папы для Ванды долгое время, но его кусочек сердца, отвечающий за родительскую любовь, этой самой любовью заполнен так и не был. И когда он это осознал, то не был рад. То есть, совсем не рад, потому что осознать в двадцать пять, когда ты вроде как уже окрепший психически и физически, да и вообще, уже выстроивший себе купол из ненависти ко всему миру и уверенности в ответной враждебности (и кому тут двадцать пять? Может, семнадцать?), что тебе нужен отец — не самое крутое в жизни. — Ты не соколиный глаз, ты уже куриная слепота! Пьетро смеялся на ухо Клинту, прикрывая его собой в очередной раз и наблюдая за тем, как тот недовольно шипит и скалится. — А тебя нужно выпороть лозиной и поставить в угол, чтобы подумал о том, как хамить старшим. Пьетро ухмыляется и отпускает Бартона, невесело отмечая про себя, что ему это, в принципе, и нужно. В какие-то моменты. Когда путаешься в себе настолько, что перестаёшь различать где чёрное, а где белое. — Ну так воспитай меня, дедуля! Клинт улыбается, вытаскивая одну стрелу и, держа её за острие, со всей силы даёт Максимову по заднице, от чего тот мгновенно подпрыгивает. И за долю секунды вырывает карательную палку из рук Сокола и, с совершенно довольным видом, ломает её. «Не жалко. Тем более, ради такой благой цели, » — думает Клинт, наблюдая, как комично строит из себя обиженную девочку Пьетро. И отвернулся, и надулся, и руки на груди скрестил, осталось только иронично цокнуть каблуками. Но у Бартона всё ещё зоркий глаз и он дёргает парня за собой на землю, как раз тогда, когда на них направляют лазер. Пьетро не говорит спасибо, вообще ничего не говорит. Он просто сжимает руку Сокола настолько сильно, что тот уже откровенно хочет заскулить от боли. Это что же получается, Бартон его спас? Такого в его планах не было, потому что это его работа — спасать. И Пьетро напуган, его потряхивает и он не может понять от чего: то ли потому что стал жертвой в одну секунду, то ли потому что буквально потерял свою должность. Хотя, на самом деле, и Максимов это понимает глубоко в душе, потому что не заметил красной точки на лбу у Сокола и спасти в этот раз не смог бы. Клинт не дразнится, не задирает, прекрасно видя, что Пьетро не может даже элементарно сфокусировать взгляд на чем-то конкретном. И он в первый раз видит Ртуть напуганным. Вообще, это стоит обсудить за чашечкой кофе, когда они так уютно сидят в гостиной Мстителей, но Пьетро не будет показывать слабость Клинту в очередной раз, а Клинт попопросту не хочет лезть к без того напуганному мальчику со своими речами о том, что всё отлично. Ну, Сокол слишком хорошо помнит себя в таком возрасте. Поэтому он знает, что такие речи нихрена не помогают. Пьетро же думает о том, что неплохо бы было, если бы Сокол ещё пару раз всёк ему лозиной по заднице. *** Стены в комнате Максимова превратились в огромную карту мира рок-н-ролла. Причём с иллюстрациями. На полках теснятся книги, названия которых Клинт прочитать так и не смог. В нижнем ящике Клинт нашёл сигареты, и ему страстно захотелось устроить Пьетро скандал по этому поводу. Потом он очень кстати вспоминает, что парню уже двадцать пять. Сам-то Сокол курил с тринадцати. Ему всё ещё совершенно наплевать на Ртуть, и он просто беспокоится за своего товарища, который сегодня мог попасть под обстрел. И он нет, совершенно не увяз в этом чувстве беспокойства, когда увидел правда напуганного Пьетро. Совершенно не понимал, что тот волновался даже не за себя. Почти в каждой книге есть пара закладок и Бартон решает, что это его дело, поэтому пролистывает страницы, даже пытаясь вчитываться из-за уважения к языку. Между страниц запрятаны рисунки, на одном Клинт узнал Ванду, на другом, наверное, вид с крыш Зоковии. На третьем он увидел лишь тень парня с крыльями за спиной и луком в руках на фоне неба. Пьетро сплевывает ругательство на русском и так и остаётся стоять в дверях, уверенно надеясь на объяснение. — У тебя классные плакаты. — Спасибо. — Нет, правда! Это что — Цеппелин? Помню… — Только не говори, что ты помнишь, как отрывался на их концерте. Даже ты не можешь быть настолько старым. Клинт улыбается и ставит книгу на место, тайком пряча рисунок в карман. Максимов уверенно делает вид, что не замечает этого. — Я хотел спросить в порядке ли ты, но вижу, что ты даже лучше чем обычно. Ртуть кивает и садится на кровать, даже не думая приглашать Клинта, но тот сам приглашается. — Так ты умеешь рисовать? Пьетро пожимает плечами. — Иногда балуюсь. — Научи меня. Сокол сам не особо понял, зачем и как вообще с его губ слетели эти слова, он даже особо не осознал их смысл, пока не увидел, как на него вытаращился Пьетро. Словно он тут ему в любви признается, ну ей-богу. — На старости лет решил приблизиться к искусству? — Зато теперь у меня под рукой всегда будет кисточка, и я смогу тыкать ею тебя в живот. Пьетро смеётся, пока Сокол правда достаёт кисточку со стола и уверенно тычет ей в максимовское плечо, а потом и пытается добраться до живота, из-за чего мальчишка почти что нечаянно опрокидывает на него баночку синей краски. Клинт, явно почувствовав детское ребячество, тыкает пальцем в собственные волосы, перепачканные акрилом, и начинает выводить синие линии на щеке Пьетро. — Ну что же, я тебя научу. Парень обводит взглядом комнату в поисках хоть чего-то бумажного, но безуспешно. Глупость, наверное, но Пьетро не придумывает ничего лучше, как приподнять футболку — а чем не холст? — Да не бойся ты, ничего с твоей рукой не случится! Пьетро хватает руку ошарашенного  Клинта и начинает выводить на собственном животе какие-то узоры, отдалённо напоминающие розы. С таким видом, будто так и должно быть. Будто все нормально и Бартон думает, что здесь есть подвох, и он сейчас снова начнёт язвить что-то по этому поводу, но нет. Максимов правда увлечён, он правда улыбается то ли от щекотки, то ли черт знает от чего. Да, боже мой, он аж сияет изнутри! Сокол даже не замечает, что тот и рисует его рукой — то ли лилии, то ли фиалки, или это вообще розы? Да какая разница, в принципе. Возвращается Сокол к себе уже вечером, перемазанный гуашью, акрилом и, упаси боже, маслом. Возвращается с рисунком грозной птицы на плече и стрелой на груди. Ах да, ещё с розой (всё-таки — розой) на запястье. Возвращается, потому что на Пьетро уже не осталось живого места. А ведь мальчишка ни разу даже не пошутил за все эти, кажется, четыре часа. Аккурат после заката, даже после особо тяжёлого задания и всегда с парой чашек кофе рядом, Пьетро сидит и держит руку Клинта, внимательно наблюдая за тем, как рисунок появляется на бумаге. Бартон прилагал все усилия, чтобы не разочаровать его, медленно понимая, что всё-таки увязла старая птица в этом ртутном море. Ещё нужно забрать у него сигареты, определённо. Сокол не считает, что Пьетро ребёнок. Сокол считает, что Пьетро придурок. Только вот слишком для Сокола любимый сорт придурковатости у него был.