Чупа-чупс

Америке было очень непривычно приходить на саммит так рано, но в оправдание он мог сказать, что эта встреча проходила на его землях, и опоздать на неё было бы просто катастрофически невежливо. Не то чтобы все другие его опоздания такими не были, но «боюсь, это будет последней каплей в их чаше терпения», как сказал президент, буквально за шкирку вытаскивая его из дома. Вот итог – до начала ещё почти час, и в сумрачных коридорах, уже заполненных ранними осенними сумерками, нет ни души, да и вообще атмосфера как в фильмах ужасов. Таинственные поскрипывания, шорох ветвей за окном, странные звуки… К слову, о странных звуках. Чем ближе Джонс приближался к комнате, в которой должно было проходить собрание, тем громче они становились. И… вряд ли бы их издавал призрак. Разве что какой-нибудь очень уж расшалившийся и даже после смерти продолжающий вести активную личную жизнь. Заинтригованный недвусмысленным хлюпаньем, Альфред в залу заглянул осторожно, чтобы не спугнуть того, кто в ней мог находиться. Компромат там, такое прочее, о чём Англия, не забывший своих интриг мирового масштаба, уже достал читать лекции… Поначалу Америке даже показалось, что в зале пусто, - свет включён не был, и полумрак затопил её до самого потолка, было даже темнее, чем в коридорах. Но стоило только глазам привыкнуть к недостатку света, как Джонс тут же различил за одним из стульев расслабленно откинувшуюся на спинку внушительную фигуру в любимом пальто. Ага, это был Россия собственной персоной. Совершенно один. И пока никого не было, он увлечённо облизывал непонятно откуда и зачем им взятый чупа-чупс, совершенно не стесняясь громко хлюпать и причмокивать. Совсем как маленький ребёнок, в первый раз за долгое время дорвавшийся до любимой сладости, честное слово. Сердце Альфреда сначала разбухло так, что комом встало в горле, а потом резко ухнуло куда-то вниз – во вполне себе определённое место, учитывая любопытность зрелища и банальный недотрах, который мучил Америку в связи с тем, что он снова оказался с Брагинским по разные стороны баррикад. Гордости у обоих было хоть отбавляй, особенно у Ивана, который обычно, ленясь, занимал пассивную позицию и подставляться врагу, хоть и любимому, намерен не был. Джонс же не готов был (хотя порой, отчаявшись, соглашался и на это) плясать перед Россией на задних лапках пару месяцев ради одной общей ночи. Знай Брагинский о присутствии Альфреда неподалёку, он бы не смог лучше его поддразнить, правда. Всецело поглощённый процессом, он активно перекатывал леденец во рту, временами вынимая и, осторожно подобрав языком тоненькую ниточку слюны, ляпнувшуюся на подбородок, облизывая сверху донизу. Вид у него при этом был такой уморительно сосредоточенный, что Америка не мог решить, рассмеяться ему, судорожно зажимая рот ладошкой, чтобы не издать ни звука, или обратить внимание на затягивающийся всё туже узел возбуждения внизу живота. А именно – свернуть в первый же попавшийся туалет и предаться рукоблудству, вспоминая то, как мягко припухшие губы Ивана обхватывали округлую головку… конфету, чёрт возьми, конфету. То, что Россия выглядел так умопомрачительно соблазнительно совершенно без оного намерения, придавало ситуации отчаянных ноток. У Альфреда совершенно не получалось отвести взгляд. Однако когда, сдавшись, он, было, потянулся к ширинке с опасным намерением подрочить прямо здесь (влекомый, может быть, смутной надеждой, что Брагинский, услышав копошение в дверном проёме и лицезрев его источник, не посмеётся, как обычно, от души, а смилостивится над взбудораженным Америкой), за спиной неожиданно раздался выбивающий из колеи знакомый голос: - Альфред? Раз ты пришёл сюда так рано, я думаю, апокалипсис близок. И почему ты стоишь здесь, скажи на милость? Опять какие-то геройские предрассудки? Англия явно был не в духе (как и всегда, впрочем), поэтому Джонсу пришлось чуть ли не на цыпочках вокруг него вытанцовывать, задабривая. А то ещё решит покопаться в причинах и следствиях и обнаружит своими неведомыми магическими путями, что воспитанник тут на изничтожающую леденец Империю Зла залипал. Ой, что будет… Америку погребёт под нотациями, это уж точно. Когда оба наконец-то соизволили войти в залу (сзади поднажал рассерженный такой пробкой Китай), Россия, разумеется, уже давно убрал чупа-чупс в один из своих неисчислимых карманов пальто и изображал из себя воплощение мирового зла, как и положено. Однако стены у здания не шибко толстые, а Англия кричал будь здоров, так что ухмылочка, которой Брагинский наградил Джонса, пока никто не видел, только подтвердила его опасения: всё слышал и до всего додумался. Не надо быть великим гением мысли – Альфред всё ещё встрёпанный и немного заалевшийся, что уж там. Плотнее сжав губы, он украдкой показал русской заразе фак и взмолился пантеону любимых супергероев, чтобы возбуждение быстро спало. *** Собрание было безумно скучным (будто хоть раз получалось по-другому), и неудивительно, что вскоре каждый занялся своим делом. Америка, к своему счастью, выступавший первым и быстро оттараторивший свой отчёт (что-то на тему опустынивания сельскохозяйственных земель?), давно и беспросветно скучал. Он соорудил несколько самолётиков из уже не нужных бумаг и попытался исподтишка пустить их в Англию. Но, судя по тому, как резко сворачивали летящие точно в цель изрисованные ручкой истребители, старший братец и в этот раз не поленился окружить себя лёгоньким магическим защитным полем… так, на всякий. Убедившись в провальности своих попыток достать его, Джонс переключил внимание на Россию, доклад которого (по инициативе, читай приказу, а на самом деле настоятельной просьбе самого же Альфреда) задвинули в самый конец собрания, явно демонстрируя тем самым, что никому он не нужен и пусть идёт со своей точкой зрения даже по такому маловажному для политики вопросу лесом. Посмотреть было на что: тоже явно заскучавший и, кроме того, слегка обиженный Брагинский извлёк чупа-чупс из пальто, избавил его от нехитрой одёжки и теперь пытался заняться им как можно тише, чтобы, не дай бог, не привлечь излишнего внимания. Америке было довольно забавно за этим наблюдать, но только лишь поначалу. Потом Иван приноровился и процесс стал таким же увлечённо-соблазнительным, как когда Джонс его впервые лицезрел, разве что гораздо тише. В джинсах снова начало давить, а перерыва во встрече не намечалось, так что оставалось только, посильнее сжав ноги, надеяться, что терпение не подведёт. Отвести взгляд от гипнотизирующего зрелища у Альфреда не получалось от слова никак, но хоть Россия был слишком увлечён, чтобы застукать оппонента за увлечённым пяленьем. Когда Америке уже начало казаться, что заняться рукоблудством прямо здесь – не такая уж плохая идея (будто кто-то в этом сонном царстве вообще обратит на это внимание), он вдруг заметил на Брагинском ещё парочку скучающе-любопытных взглядов, и это стало для него последней каплей. Ладно, Франция – вселенский извращенец, но Нидерланды-то с какой радости туда смотрит и так задумчиво сверкает глазами, будто что-то припоминает?! Взбешённый и возбуждённый, даже не пытаясь отбросить собственническое чувство куда подальше, Джонс прошипел так громко, что услышали все присутствующие и даже зачитывавший доклад Мэтт ненадолго прервался: - Россия, прекрати терзать бедный леденец! Иван, скучающе откинувшийся на стуле, в ответ только сверкнул глазами: - Что, отберёшь последнюю конфету у ребёнка? - Это попросту неприлично! – кипящий, как самый жаркий адский котёл для распоследних грешников, Альфред даже не сразу осознал, что ляпнул. А вот Брагинский явно прикусил губы, чтобы не фыркнуть. Но прежде чем он успел ответить что-нибудь колкое и почти наверняка заставившее бы Америку покраснеть, в разговор вмешался Германия, до тех пор внимательно к нему прислушивавшийся: - Альфред прав. Это действительно неприлично, особенно по отношению к выступающим. Я понимаю, что тебе не очень-то приятно, что с тобой и твоим мнением так напоказ не считаются, но если не прекратишь вести себя как обиженный ребёнок, то это всего лишь станет ещё одним поводом. В голосе Людвига сквозило явное сочувствие, и Джонса накрыл неконтролируемый приступ ревности, когда он заметил, как задумчиво Россия кивнул в ответ на эти слова. Несмотря ни на что, Байльшмидт оставался его близким другом, и с его мнением Иван не мог не считаться. - Да, прости, я понял свою ошибку. Можно я выйду? Дождавшись быстрого кивка, Брагинский как можно тише выскользнул за дверь, так и не вынув изо рта чупа-чупс. Влекомый неожиданным порывом, Америка осторожно последовал следом, стараясь не обращать внимания на воткнувшиеся в спину, будто стрелы, понимающие взгляды. На его вкус, их было слишком много. Хотя, конечно, своего отношения к Ивану он никогда и не скрывал. Скрипучие шаги по коридорам. Россия нашёлся довольно быстро – отодвинув шторку и приоткрыв окно, он пробовал на запах и цвет ночную Америку, рассеянно пожёвывая палочку от леденца. В уголках порозовевших от красителя губ виднелись пёстрые конфетные крошки. Ресницы трепетали на сквозняке. Следующие несколько шагов Джонс почему-то сделал как в тумане, и горло будто уже сжала лапища Брагинского за все неприличные мыслишки разом. - Зубы так испортишь, - хрипло. Во взгляде, которым его одарил Иван, полуобернувшись, явно читался насмешливый скептицизм – «тебе ли меня упрекать в порче здоровья, а, Джонс?». Пожал плечами вместо того, чтобы произнести это вслух, поглубже нырнул в шарф. - Хочу, чтобы ни крошечки не осталось. Володя мне такое не разрешает – говорит, если так припрёт что-нибудь пососать, то петушки всегда к твоим услугам, мол, поддерживай отечественного производителя. А я, - хитровато-задумчивый взгляд в сторону Альфреда, - хочу красителей и консервантов. Вот, дорвался, пока у тебя с визитом. Вкусно. Сладкая американская конфетка, - Россия с явным подтекстом лизнул порозовевшую губу, а у Америки по спине неконтролируемым паническим табуном протоптались мурашки. Кажется, или это правда более чем жирный намёк? Почти как на расстреле: одно неверное движение – умер. Брагинский же чертовски обидчивый и настолько же неприступный. И всё же… - Ещё хочу, - задумчиво протянул Иван, устало-иронично косясь на замершего Джонса. Издевается-дразнится или всё же серьёзно? Альфред, моля о подсказке, вперил сверкающие глаза в бледное лицо напротив. Россия, кажется, наполовину умилился, наполовину рассердился. - Ну тупой, - протянул, толкая Америку за штору. Подоконник оказался неожиданно широким и длинным – прижав Джонса к одной из стенок, Брагинский умудрился как-то втиснуться следом. Теперь из коридора можно было увидеть разве что шевелящиеся шторы. Насчёт окна же можно было не беспокоиться – собрание проходило на каком-то заоблачно высоком этаже. Альфред почувствовал себя до странного уютно – это было похоже на дом из подушек, будто бы спрятано от всего мира и безопасно. А рядом и внизу расстилалась страна тысячи мерцающих трепетных огоньков, и Иван как-то очень по-домашнему примостил голову ему на колено и внимательно заглянул в глаза. Проблему со стояком это не отменяло, но как-то… откладывало что ли? - Ты сегодня какой-то странный, - хмыкнул Россия. – Не заболел ли, часом? Или я тебя так выдрессировал, что ты и инициативу проявить лишний раз боишься? - Не в этом дело, - Америка рассеянно протянул руку, путая пальцы в серебристых волосах. – Просто мне кажется… - замер, настороженный, неуверенный, что стоит вообще это говорить. Как-то по-детски. И слишком сентиментально. - Начал – продолжай, - лаконично буркнул Брагинский, с лихвой компенсируя некую грубость в словах тем, что потёрся о гладящую по голове руку, совсем как котёнок. Джонс почувствовал, как губы неудержимо расплываются в улыбке – сколько бы их не прикусывай, не пытайся оставаться мрачным и торжественным. Выпалил, смущённо глядя в глаза цветом в северное сияние напротив: - Мне кажется, в этот день я тебя в первый раз увидел. Глупо полагаться на чистые ощущения, конечно. Календарь у Альфреда тогда был совсем другой, сейчас до основания разнесённый и давно забытый. А схемы перевода с него на европейский вряд ли когда-то вообще существовали. Их не интересовали коренные жители. И Англию не интересовали. Да никого. Но небо тогда – Америка вспомнил вдруг – было точно таким же. И осенние сумерки так же укутывали мир в серый плотный плед. И у России – мальчишки тогда тоже – такое же что-то невесомое сверкало в глазах. - Мы познакомились летом, ты забыл? – усмехнулся Иван осторожно. - Познакомились – да. Но с чего ты взял, что я не наблюдал за тобой раньше? Ты по моим землям довольно часто бродил. - Тогда это были мои земли. - Это ты так думаешь. Они обменялись долгими взглядами, настороженные и наэлектризованные. Кому-то постороннему показалось бы, что будто прелюдия к очередной драке. На самом деле – наоборот. Оба внезапно вспомнили продажу Аляски. Их первую ночь. Тут даже без сомнений – их синхронность в воспоминаниях всегда была постоянной величиной, странной, но неизменной с десятилетиями и веками. Рука Джонса чуть сильнее сжала волосы России. Однако – на удивление – вместо того, чтобы начать отфыркиваться и отнекиваться, он лишь едва заметно усмехнулся, соскальзывая ниже и мягко касаясь губами внушительного бугорка на джинсах. Глядя на это, Альфред подавился воздухом и нетвёрдой рукою хотел было снять очки, чтобы не кончить от одного зрелища раньше времени, но спохватился: тут их негде было положить без риска, что они будут раздавлены почти тут же. Впрочем, оставался ещё вариант сдвинуть их на затылок, конечно. Раздумывая, Джонс стянул их с кончика носа. Вопреки распространённому мнению, очки Америка носил вовсе не для того, чтобы выглядеть старше, - без них он действительно хуже видел. И сейчас же без них мир превратился в соцветие пёстрых пятен, из которых лишь изредка удавалось выцепить отчётливые детали. Однако это вовсе не было таким уж плохим, ведь чувства за счёт отвратительного зрения только обострялись. Но сейчас, подумав и протерев запотевшие стёкла, Джонс вернул очки на глаза. Он действительно хотел видеть. - Ты тоже сегодня какой-то странный. - Мм? – Брагинский оторвался от увлёкших его попыток расстегнуть ширинку зубами – приём, явно почерпнутый им откуда-то из области фанатской литературы, не иначе. Альфред сжал губы в тонкую линию. Торопить Ивана было как-то боязно, но, чёрт возьми, сколько уже можно играться? - Ну, знаешь, обычно ты не намекаешь ни на что такое и уж тем более не лезешь ко мне первым. Что-то случилось? - Твои попытки проявить заинтересованность и разобраться в тонких мотивах меня пугают, перестань, - Россия игриво потёрся щекою о внутреннюю сторону бедра и тут же замер, резко меняя тон на более серьёзный. – Я соскучился. - Правда? - Нет, конечно, - фыркнул сквозь зубы, снова прикусывая язычок молнии в сто первой попытке потянуть его вниз. – Просто дурю тебя, звёздно-полосатый ты мой. - И каковы же тогда твои мотивы? – полюбопытствовал Америка, ненавязчиво проникая кончиками пальцев в чужой рот и самостоятельно расстёгивая молнию. Брагинский недовольно прикусил их, намекая, что он бы и сам рано или поздно справился, но сильно возмущаться не стал. - Отпраздновать нашу первую встречу? – благо, резинку трусов Иван стягивал не зубами, а холодными пальцами, заставив Альфреда поёжиться. Впрочем, оно того стоило – Россия благоговейно замер перед твердокаменным стояком и изрёк. – Вот это терпение. Джонс, да ты святой. Ты точно здоров? - Сам себя не узнаю, - ухмыльнулся Америка, ненавязчиво двигаясь ближе к приоткрытым губам Брагинского. – Так как насчёт вознаградить меня за долготерпение? Не то чтобы я прямо настаивал, но, знаешь, неплохо бы было поторопиться. Иван лукаво глянул на него снизу вверх, задумчиво облизываясь в тщетных попытках убрать колючие крошки из уголков губ, и от одного этого у Джонса во рту стало сладко, вязко и сухо разом, как от десяти леденцов. Наклонился, опалив чувствительную плоть горячим дыханием. Высунул язык, почти касаясь им головки. Замер, снова вглядываясь Альфреду в глаза с явной насмешкой. Тут уж нервы у него сдали. - Ну же! – дёрнулся вперёд так, что член шлёпнулся о приоткрытые губы России и оставил на них капли предэякулята. Брагинский отчётливо удовлетворённо хмыкнул: - Вот теперь я узнаю своего любимого врага! Если он дальше что-то и говорил, то Америка уже понять и услышать не мог, потому что чёртов русский наконец-то приступил к делу и, ни капельки не церемонясь и не дразнясь (да неужели?), сразу же взял на всю длину. Как сквозь вату, до Джонса донеслось дребезжание расстёгивающейся ширинки – надо же, какой сюрприз, Иван тоже оказался возбуждён, - но оно не слишком его взволновало. Сказать по правде, сейчас его не могли задеть любые внешние раздражители. Стадо слонов, кружащих в небе вокруг Статуи Свободы? Главное, чтобы были осторожны. Много времени Альфреду не потребовалось – что уж там, он был на грани уже когда Россия приступил, и лишь какие-то глупые посторонние мысли, на которых он отчаянно пытался сосредоточиться, не дали ему ударить в грязь лицом и кончить от первого прикосновения. Печалило только то, что как Америка ни старался и ни исхитрялся, Брагинский, матернувшись, успел увернуться от его стремящейся впиться в волосы и притянуть поближе руки. Правда совсем отстраниться он не сумел, злорадно отметил Джонс, даже сквозь запотевшие окончательно и бесповоротно очки умудрившийся заметить, что излился Ивану на лицо. Беспомощно ругнувшись и что-то сдавленно простонав, он кончил тоже, вытянувшись, будто отпущенная пружина, и уткнувшись носом в живот Альфреда. Некоторое время они провели в таком виде, восстанавливая дыхание и приходя в себя. Всё ещё подрагивающей рукой Америка стянул с себя очки и протёр стёкла, дабы лицезреть Россию в тот момент, когда он соизволит поднять голову. За окном и где-то внизу кипела ночная жизнь. Может быть, из соседнего коридора сквозь приоткрытую дверь доносился тихий монотонный голос Японии. Всё налаживалось, определённо. Наконец, с ленивым зёвом Брагинский перекатился на спину, устроившись ей на вытянутых ногах Джонса, и пристально недовольно взглянул ему в глаза. Альфред не смог сдержать самодовольной усмешки – всё лицо Ивана украшали стремительно подсыхающие белые капли и подтёки, будто слёзы. - Сволочь, - беззлобно прокомментировал с усталым взглядом в духе «как меня все достали». - Зато любимая, - ухмыльнулся Америка и, не давая России времени возразить, полюбопытствовал. – Продолжим? - И думать не смей, - Брагинский, кажется, хотел сделать свой любимый жест «рукалицо», но обнаружил, что ладонь тоже заляпана подсыхающей спермой – на этот раз, своей собственной. Что-то недовольно ворча себе под нос, он спешно привёл себя в порядок левой рукой, застегнул ширинку и свесил ноги с подоконника. – Ты знаешь, где тут ближайший туалет? - В здании, конечно, есть несколько, но, мне кажется, тот, что снаружи, ближе. Вон, видишь, почти что под нашим окном, только на другой стороне улицы, в Макдоналдсе. Полетели? Бешеной ухмылочкой приправить и такую же в ответ получить. В яркие огни ночной Америки, в шум и драки, в тёмные подворотни, с сотого или тысячного этажа. За тобой – да куда угодно. *** В туалете Иван ворчать не перестал и долго демонстративно скрёб мылом по покрасневшим и уже совершенно чистым ладони и лицу. Впрочем, Джонсу это было не внове – после славной ночки Россия почти всегда был немного не в духе. Великолепного настроения это никак не портило, вот честно. Тем более, в коридор они вышли под руку (пока никто не видит), и в искусственном свете одной из ламп лицо Брагинского показалось Альфреду настолько посвежевшим (и навряд ли от получасового мытья), что он не удержался от поцелуя. На самом деле, они редко вот так вот мирно просто целовались – обычно наружу так и лезли страсть и возбуждение. Но сейчас нервное напряжение было сброшено, а потому Америка позволил себе побыть нежным и сентиментальным, а Иван, вопреки обыкновению, поддался этому порыву. Ещё какое-то время они простояли под этой лампой, как под омелой на Рождество, полуобнявшись и просто соприкасаясь губами, будто в некоем жесте поддержки. - Слушай, - задумчиво начал Джонс, когда они, всё-таки соизволив отлипнуть друг от друга, почти подошли к залу, в котором проходило собрание, - может, ну его, этот саммит? Давай сбежим? Сходим в кино на вечерний сеанс. Пробродим по ночи. Просто так. Хоть разочек. - Чтобы потом на следующей же встрече ты обвинял меня в прогуле? – хмыкнул Россия насмешливо, но, судя по тому, как он прикусил губу, идея явно была ему мила. Умея за столько совместных лет читать в его лице любое, даже ему самому незаметное движение, Альфред продолжил чуть решительней. - Так это же будет нескоро. К тому же, ты сможешь упрекнуть меня в том же. Ну так что? Америка затаил дыхание, когда лобастая голова Брагинского лениво ткнулась ему в плечо. Будто огромный кот, честное слово. - Ты же огорчишься, если я откажусь. Ненавижу, когда ты делаешь эти печальные глазки. Пошли уже. - Но перед этим, - вдохновенно протянул Джонс, хватая Ивана за руку, - мы зайдём в магазин и купим тебе огромную коробку чупа-чупсов, а потом придумаем, как тебе её с собой домой протащить. - Чего ради тебе это? – удивился Россия. - Будешь сосать и думать обо мне, - ухмыльнулся Альфред. На этом моменте Брагинский не сдержался и всё-таки толкнул его в стену, отчаянно покраснев (хотя после событий этого вечера это уже и казалось неуместным) под аккомпанемент торжествующего хохота. * В зале, где проходил саммит, закачалась люстра. Людвиг удручённо осмотрел давно уже забывшие про собрание страны, проклиная тонкие стены и такой обширный появившийся повод для сплетен. Теперь уже точно этих тунеядцев не организуешь. Вон, Англия, кажется, ушёл в депрессию и старается сделать вид, что это не его воспитанник вовсе. А Франция мечтательно хихикает – наверное, раздумывает, не перепадёт ли ему чего-нибудь такого же сладкого от России за противень безе. Тяжело вздохнув, Германия достал потёртый блокнот и что-то в него записал. Встреча встречей, а идеи и сценарии для отечественного кинематографа отнюдь не из воздуха берутся. Ох уж эти сверхдержавы с их вечными игрищами, вроде уже важные такие, а ведут себя, как подростки с взыгравшими гормонами… В коридоре послышался звук удаляющихся шагов и тёплых голосов – слов уже не было слышно. Может быть, в этот момент Джонс и Брагинский и костерили друг друга на чём свет стоит, но звучали они откровенно влюблённо. Где-то в мутной слякоти неба на поверхность вынырнула звёздочка.