Дождь для нас

В моем доме не видно стены, В моем небе не видно Луны. Я слеп, но я вижу тебя, Я глух, но я слышу тебя. Я не сплю, но я вижу сны, Здесь нет моей вины, Я нем, но ты слышишь меня, И этим мы сильны. В. Цой

      Дождь торопился — редкие капли, оседавшие на волосах и падавшие на лицо и на плечи, превратились в поток льющейся воды. Гилберт с тихим щелчком раскрыл зонт и поднял его над головой, прикрывая и себя, и Оза, от буйства неба. Ему дождь не доставлял никакого дискомфорта, но если Оз простудится — будет плохо.       Он уже успел вытянуть губами из пачки сигарету и прикурить, когда непривычно задумчивый и тихий Оз поднял глаза, выныривая из недр своего сознания.       — Зачем? — он взглядом указал на зонт.       — Заболеть можешь, — с наслаждением затягиваясь, ответил Гилберт. Струйки дыма выползали из-под зонта и мгновенно оседали под дождевыми каплями. — Хотя, похоже, что ты уже заболел.       — О чём ты?       — Слишком много молчишь.       Оз усмехнулся. Гулкий шёпот дождя приглушал его слова, и казалось, что они доносятся откуда-то издалека.       — Мне нравится этот дождь, — он протянул руку, ловя на кончики пальцев капли. — Давай промокнем до нитки, а потом купим вина, и будем пить его горячим.       Он слизнул дождевую влагу с пальцев и посмотрел на Гилберта с такой улыбкой, словно он смертельно болен и только дождь сможет его излечить.       — Но Крольчиха...       — Алиса наверняка давно спит, слопав всю твою еду, — Оз склонил голову набок, и в его ярко-зелёных глазах отражались хитрые озорные искорки. — Кроме того, ты ведь мой слуга. Выполняй приказ.       Гилберт со вздохом сложил зонт и повесил его на согнутую в локте руку. Тлеющий кончик сигареты мгновенно потух, столбик пепла сбила вода. Бросив сигарету под ноги, он наступил на неё носком ботинка и покосился на Оза. Иногда он откровенно пугал Гилберта таким поведением. Хотя, скорее, не пугал — напрягал и настораживал. Он слишком непредсказуем и способен выкинуть, что угодно. Трудно быть готовым ко всему, когда даже не знаешь границ этого «всего».       Оз довольно встряхнул волосами, заложил руки за спину и искоса глянул на Гилберта, не переставая хитрюще улыбаться. От прежней печальной задумчивости не осталось и следа. Капли мерцающей россыпью осели на золотистых прядях, быстро тяжелея. Протянув руку, Гилберт взъерошил намокшие волосы и прибавил шагу, не желая давать Озу лишних шансов простудиться.       — А мы разве не пойдём в магазин? — подёргал его за рукав Оз, когда они завернули к дому.       — У меня есть вино, — нехотя признался Гилберт, в душе лелеявший надежду на забывчивость Оза. — Брейк подарил.       «Скотина, — продолжил он про себя, взбегая по ступенькам крыльца и открывая перед Озом дверь. Серую влажно сверкавшую в вечернем свете фонарей улицу озарила вспышка молнии. — Знает ведь, как я быстро пьянею». Он бы с радостью убил Брейка этой же бутылкой, но тому хватило ума и хитрости преподносить презент не лично, а через курьера.       Коридор квартиры встретил мрачной темнотой. Гилберту до сих пор было неловко приводить сюда Оза. Унылая и скучная обстановка, совершенно неподходящая привыкшему к роскоши отпрыску богатой семьи. Он знал: Оз в жизни не покажет недовольства, только улыбнётся, скажет, что всё нормально и будет чувствовать себя, как дома. И это напрягало. Уж лучше бы он прямо говорил, что думает.       Гилберт снял мокрый плащ, стряхнул с полей шляпы воду и повесил всё это на вешалку в прихожей. Крольчиха отыскалась спящей лицом в стол; из еды, как и ожидалось, не осталось ни крошки.       — Можно, я надену что-нибудь из твоих вещей? — попросил Оз, снимая жилетку и вешая её прямо на спинку кухонного стула. — Конечно, возьми в шкафу в спальне.       Гилберт открыл шкафчик и достал бутылку. Стекло покрывал серый слой пыли. Не хочется поить Оза дешёвой кислятиной. Можно ли довериться в выборе вина вкусу Брейка? Он ведь знал, что пить вино Гилберт не станет, и запихнёт бутылку подальше, значит, мог не особо тратиться и просто купить первое попавшееся. Или не мог?       Гилберт вздохнул, бережно отряхнул бутылку от пыли и достал бокалы — простое стекло, «наследство», оставшееся от прежнего жильца — человека небогатого. Он жутко нервничал. Хотелось бы сделать всё в лучшем виде, чтобы Оз был доволен проведённым вечером, а вместо этого они будут пить вино неизвестного происхождения (слова на этикетке не говорили Гилберту ровным счётом ничего), из простого стекла, а не изысканного хрусталя, в убогой квартире на скрипучей кровати. Стало стыдно.       Пока он подогревал вино, всыпая туда пряности, Оз успел переодеться и тихонько прокрасться мимо спящей Алисы. Пару раз, когда раздавался гулкий треск грома, Крольчиха вздрагивала, бубнила что-то себе под нос, но головы не поднимала. Рубашка Гилберта доставала Озу до колен. Он чем-то походил на Винсента, в детстве всегда спавшего в длинных ночных сорочках.       — Ты смотришь на меня, как на призрака, — ухмыльнулся Оз. По его улыбке Гилберт догадался, что его собирались напугать, подкравшись сзади.       — Ты напомнил мне брата, — ответил он, помешивая вино. Вновь взглянув на Оза, он с удивлением заметил, как изменился взгляд зелёных глаз. Оз по-прежнему улыбался, но как-то... настороженно. — Это из-за рубашки, — поспешил пояснить Гилберт, сцеживая вино.       — Из-за рубашки, — задумчиво повторил Оз, продолжая улыбаться. Теперь это выглядело пугающе. — А ещё из-за цвета волос, да?       Гилберт проклял себя за необдуманные слова. Но кто мог знать, что Оз так к ним прицепится?       — Нет. Забудь об этом.       — Мы с ним похожи? С твоим братом?       Было бы глупо надеяться, что Оз так просто слезет с этой темы. Гилберт вздохнул, ставя пустую бутылку на пол и вливая процеженное вино в графин. Тёмно-красная жидкость зловеще блеснула.       — Нет. Мой брат — псих и садист.       Оз кивнул, удовлетворившись таким ответом, и со странным выражением на лице стал наблюдать за перемещениями Гилберта по тесной кухне: как он искал новую свечу, как относил бокалы и графин в спальню, как укрывал Крольчиху прихваченным покрывалом. Алиса буркнула: «Тупой», и снова заснула. Кого именно она имела в виду, так и осталось неясным, но Гилберту и не хотелось знать. Он догадывался.       В спальне пахло сыростью от сваленных в кучу вещей Оза. Вспомнив, что сам до сих пор в мокрой одежде, Гилберт отвернулся к шкафу, роясь среди вешалок. Мокрая рубашка отправилась на стул, к одежде Оза. Сунув в зубы сигарету и прикурив, Гилберт расстегнул ремень брюк и обернулся — спиной почувствовал взгляд.       Оз сидел на кровати, поджав под себя одну ногу, и смотрел на него.       — Стесняешься? — рассмеялся он, заметив, что Гилберт замер.       Вот ведь. Гилберт отвернулся и со вздохом продолжил переодеваться. И почему жизнь сводит его с садистами? Винсент страдал странной любовью к причинению физической боли другим, а вот и Брейк, и Оз были самыми настоящими моральными садистами. Влажные волосы липли к шее, и Гилберт прихватил с верхней полки шкафа чистое полотенце, наскоро вытирая голову и не глядя бросая полотенце обратно. Ступая босыми ногами по холодному полу, он вернулся к кровати и стал разливать вино. За окном приглушённо шумел дождь, и кроме этого шелеста ничто не нарушало тишину. Звук льющегося из графина вина показался неестественно громким, нереальным. Его рубиновый блеск в отсветах единственной свечи действовал гипнотически. Алое обещание удовольствия и пьяной лёгкости.       — Прости, у меня нет красивой посуды, — извинился он, протягивая Озу бокал. Это стекло было толстым и некрасивым, и звук от соприкосновения двух бокалов шёл неприятный и глухой. Не сравнить с чистым звоном хрусталя.       — Да какая разница? — улыбнулся Оз. — Главное ведь не бокалы и даже не вино, верно?       На душе стало немного легче и даже показалось, что Озу действительно всё равно, в каком помещении он находится, из чего пьёт и что. Гилберт сделал глоток; горячее вино приятно обожгло губы, а тонкий земляничный аромат, смешанный с запахами корицы, апельсина и гвоздики, вызвал ощущение уюта и спокойствия. С Озом не страшно почувствовать себя пьяным. Может, он и будет смеяться — пусть, его насмешки не обидны.

Ты видишь мою звезду, Ты веришь, что я пойду. Я слеп, я не вижу звезд, Я пьян, но я помню свой пост. В. Цой

      — Ты такой добрый, Гил, — неожиданно сказал Оз. Гилберт поднял глаза, чувствуя, как его тело немного покачивает даже в сидячем положении. Оз не смотрел на него — рассматривал плескавшееся в бокале вино. — Заботишься обо всех. Ссоришься с Алисой, но укрываешь её, чтобы не замёрзла. Бегаешь от брата, но думаешь о нём. Злишься на Брейка, но всё равно готов помочь, если потребуется.       Гилберт не ответил, растерянно вертя в пальцах ножку бокала. Он не понимал, к чему клонит Оз. Какое ему дело до всех остальных, если самое главное — заботиться о господине?       — Знаешь, — Оз с лёгкой улыбкой допил вино, взял из рук Гилберта бокал и разлил остатки. — Мне хочется, чтобы было что-то только для меня.       Он протянул к Гилберту руку с бокалом, легко дотрагиваясь ободком стекла до его губ. Гилберт послушно сделал глоток, не сводя очарованного взгляда с Оза, с его потемневших ярко-зелёных глаз. Хотелось сказать: всё, что у меня есть — только для тебя, но язык не слушался. Показалось вдруг невозможным разорвать пелену шелестящей тишины грубыми словами. Оз с тихим шорохом придвинулся ближе, не разрывая зрительного контакта.       Бокал отправился на прикроватную тумбу. Оз пробежался пальцами по пуговицам рубашки Гилберта, подался вперёд, прижимаясь щекой к его груди; кровать жалобно скрипнула. Это странное чувство — ощущать близость горячего тела, боясь даже шелохнуться, словно опасаясь неосторожным движением спугнуть бабочку, заворожено слушающую стук чужого сердца. Гилберт честно пытался начать соображать, но здравый смысл решительно отключился, предоставив ему самому разбираться со своими спутанными мыслями. Оз наверняка чего-то ждал — может, что его обнимут, или... А может, он, напротив, не хотел этого, и ему просто нравилось сидеть вот так, прижавшись? Гилберт не знал, что ему делать. Острый страх всё испортить вгрызся в душу, сковывая руки и не давая даже притронуться к волосам, просто погладить по голове.       Оз отстранился и поднял глаза, внимательно глядя в лицо Гилберта. Должно быть, он выглядел жалко — растерянный, смущённый, испуганный, как мальчишка, а не взрослый мужчина. Оз стал медленно расстёгивать его рубашку, словно невзначай касаясь кожи груди кончиками пальцев. Где-то на задворках сознания родилась мысль: ты — идиот, Гил, не строй из себя табуретку, сделай хоть что-нибудь! Чужие пальцы мягко огладили косой шрам, пробежались по ключицам, зарылись в волосы на затылке, перебирая пряди. От этого простого касания по телу прошла дрожь, заставившая очнуться и мигом сбросить с себя оцепенение. Гилберт, не помня себя, подскочил и бросился прочь из комнаты, едва не впечатавшись в дверной косяк — его шатало от выпитого.       Добравшись до кухни, он пошарил ладонями по брюкам, отыскал зажигалку и сигареты, и попытался прикурить. Руки дрожали, сердце бешено колотилось о грудную клетку, а сбивчивое дыхание не желало выравниваться.       Всё же сумев поджечь кончик сигареты, Гилберт затянулся и выпустил в потолок дым, вцепившись пальцами в столешницу, чтобы не упасть. Алиса уже успела сползти куда-то на пол и мирно посапывала, закутавшись в покрывало, прямо под столом. Впору позавидовать её трезвой безмятежности.       «Жалкий идиот, ты всё-таки испортил всё, что мог».       — Гил.       Гилберт вздрогнул, услышав спокойный голос за своей спиной. Лишь усилием воли он заставил себя обернуться, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. Оз стоял в дверях с неизменной улыбкой на губах и странным выражением на лице. Разочарование? Гилберт ощутил острый прилив стыда за свою панику и за своё бегство.       — Оз... прости, я... — приходилось говорить шёпотом, чтобы не разбудить Алису.       — Не извиняйся, Гил.       — Нет, ты не понял. Это было... — он замолчал, подыскивая хоть сколько-нибудь важное оправдание. — ...неожиданно.       Оз подошёл ближе и обнял Гилберта за талию, забираясь ладонями под распахнутую рубашку и щекоча горячим неровным дыханием грудь.       — Столько намёков я ещё никогда не делал, - усмехнулся он, поглаживая пальцами поясницу Гилберта. — А ты говоришь — неожиданно.       Всё, что оставалось — это только вновь трижды проклясть себя за свою слепоту. Он судорожно попытался продраться сквозь ватную пелену алкоголя и припомнить хоть что-нибудь, но быстро сдался. Он просто не видел. Или предпочитал не видеть.       Не спрашивая согласия Оз взял его за руку и повёл обратно в спальню. Кровать отозвалась протяжным скрипом, принимая на себя вес сразу двух тел — Оз проворно забрался сверху, устроившись на бёдрах Гилберта и довольно улыбаясь. Ни намёка на тень минутного разочарования — только решительность и уверенность в себе. То, чего всегда так недоставало Гилберту.       — Ты же не оставишь меня, Гил? — на лице Оза плясали тени, и в полумраке его глаза показались чернотой с оттенками зелени. Пальцы вновь дотронулись до шрама, словно в надежде, что он исчезнет. — Хоть и эгоистично с моей стороны просить о таком после... этого.       Гилберт взял в свои руки чужие ладони, запечатлевая на каждой поцелуй, и резко сбросил с себя Оза, нависая над ним сверху; ещё влажные волнистые пряди упали на лицо. Оз никогда не покажет, что неуверен или боится, но в этих словах Гилберт услышал то, что должен был знать сам.       Он наклонился вниз, накрывая ладонью глаза Оза и дотрагиваясь до его приоткрытых губ своими губами в лёгком поцелуе. От него шёл терпкий аромат вина, пряностей и цитрусовых.       — Закрой глаза и слушай дождь.

Я слеп, но я вижу свет. В. Цой