Каким я его знаю

Мой муж всегда пьёт очень крепкий кофе по утрам. Он никогда не завтракает — пьёт кофе без сахара, читает «Эпок» и уходит работать. Я так не могу, поэтому всегда готовлю для себя что-то сытное — сказываются детские привычки. Кофе для него и горячая яичница с овощами и приправами для меня. Странное сочетание. Он до нелепости педантичен. Его бумаги всегда в образцовом порядке, вещи сложены и убраны, сам он в любое время дня, дома и за его пределами прекрасно и со вкусом одет. Его застёгнутые до последней пуговицы сюртуки и фраки поначалу смущали меня — казалось, он прячется в этих плотно застёгнутых костюмах как в футлярах. Но я привыкла. Теперь стоит увидеть молодого юношу с фривольно завязанным шейным платком или в мятом фраке, как тут же возникает чувство неестественности и неприязни. Эти пятнадцать лет вообще заставили меня пересмотреть свои представления о том, каким должен быть мужчина. Мой супруг — странное, забытое слово — достаточно строг в своих оценках. Он искреннен, и зачастую его резкие отзывы о том или ином событии, человеке или готовящемся плане действуют как ушат ледяной воды на плечи. Однако чаще всего он прав — за свою долгую жизнь он научился хорошо разбираться в людях. Мне с моей легкомысленностью и отчасти наивной верой в лучшее очень повезло, что рядом есть человек, способный рассуждать здраво. Мой муж может провести целую неделю, не произнеся и слова — он запирается в библиотеке, и всё, что мне доступно — лишь приносить ему обед и ужин, которые я оставляю под дверью. Я знаю, когда он снова погрузится в работу или захочет выяснить что-то из своих любимых книг, и к тому моменту, как он ныряет в эту пучину с головой, его ждут бумага, чернила и несколько хорошо очинённых перьев. Он никогда не пренебрегает прогулками. Я искренне полюбила ночной Париж. Нет ничего прекраснее, чем идти по Елисейским полям или прогуливаться в саду Тюильри, когда газовые фонари лишь пытаются разогнать тьму, которую слабо подсвечивает низко висящая луна. Теперь я жду вечеров, когда мне доступна простая радость идти рядом с ним, держась за его локоть, и слушать его неторопливые рассказы. Когда он в ярости, то непременно начинает медленно прогуливаться по гостиной. Эти томительно-тягучие движения пугают гораздо сильнее, чем шумные истерики, крики и ругань, сопровождаемые битьём посуды. Тем не менее, я знаю, как быстро он может остыть. В такие минуты мне нужно только дождаться, когда он обратит на меня внимание, и отвлечь его. Простая забота — то немногое, к чему он ещё не полностью привык. Отчасти я даже люблю эти моменты, потому что могу наслаждаться возможностью помочь ему. Дать что-то, чего у него не было прежде, чего он недополучил в прежней страшной жизни, о которой мы стараемся не думать. У него восхитительная улыбка. Такая мягкая, ласковая, всепонимающая. Даже глаза у него смеются, когда он улыбается мне. Иногда же он кажется робким, застенчивым и нерешительным — тогда мне хочется обнять его, так, чтобы он никогда не сомневался в своём праве на улыбку. Как хорошо, что со временем его уверенность в праве на счастье лишь крепнет. Я никогда не смогу привыкнуть к тому, с какой нежностью и тактом он обходится со мной. Не смогу думать, что заслуживаю этого уважения и ласки, этого тепла, которое греет даже в самые лютые холода. Мне посчастливилось встретить человека, который любит меня больше того единственного, что было для него значимым — больше его музыки. Разве это не поразительно? Кажется, это вообще не свойственно человеку, так сильно любить что-то «чужое», ему не принадлежащее — однако я живу с примером исключения из всех правил. Мало кому известно, как он умеет смеяться. У него удивительный смех — раскатистый, лёгкий и мимолётный, заслушаешься и вмиг пропустишь момент, когда эти звуки уже повторяет только пещерное эхо. Я считаю величайшей наградой те минуты, когда заставляю его смеяться. У моего мужа странная и даже старомодная привычка оставлять мне цветы — по выходным, после моих премьер, в дни, когда за окном льёт дождь или я больна. В любой день, на самом деле. Я просто просыпаюсь и нахожу на столе букет — а иногда одинокую алую розу, по традиции перевязанную чёрной лентой. Не знаю, чему радуюсь больше… Он также никак не может отказаться от привычки носить длинный чёрный плащ. Я устаю чистить его, потому что нижняя треть полотна всегда в пыли и грязи, влажная от снега или дождя, потому что даже в подземелье сыро и грязно временами. Однако, сколько бы я ни злилась, я не могу не признать, что в этом есть особый шарм. В те мгновения, когда он входит в прихожую и плавным движением снимает широкий плащ, словно снимая платок с цилиндра фокусника… Я чувствую странный восторг и восхищение. Правда, только до того момента, как я начинаю пытаться привести его в человеческий вид. Мой муж дивно играет на скрипке, а ещё органе, фортепиано, арфе, кларнете и флейте. В те дни, когда он играет, я бросаю все дела и отменяю встречи. Тогда мы сидим рядом в небольшом зале: он играет, а я слушаю, качаясь на волнах неизъяснимого блаженства. Ничто не дарит мне большего счастья, чем его музыка. Разве что его руки, такие нежные и страстные, в ту минуту, когда они касаются моей кожи. Его глаза, когда он видит меня утром или желает доброй ночи. Его сердце, которое так давно бьётся для нас двоих. Думая, что я хорошо узнала его за эти годы, я по-прежнему замечаю, как многого я о нём не знаю. Не знаю, что он превосходно действует правой и левой рукой. Что он бывал в России, Италии, Греции, на Востоке и в Америке. Что он слабо щурится, когда рисует — это одна из вещей, которые даются ему хуже музыки и вызывают затруднительные попытки скрыть это. Что его руки всегда холодные, поэтому он носит перчатки, но даже они не могут отогреть эти вечно влажные ладони. Что он боится спать без света, хотя любит темноту. Что его любимые сладости — эклеры и песочные корзиночки с фруктами и желе. Что первый его музыкальный инструмент, которым он овладел в совершенстве — флейта, на которой он научился играть в Италии. Что он превосходно фехтует и разбирается в восточных единоборствах. Что ему нравятся розы и не нравятся хризантемы. Я так много и в то же время так мало знаю о нём. Поэтому я бесконечно благодарна ему за возможность узнавать его. Мир Эрика похож на волшебный сад, который чьей-то жестокой рукой навсегда лишён солнечного света: но от этого в нём только ярче светят звёзды и поют соловьи, нежнее пахнут травы и мягче сияют ночные светлячки. Эта тьма прекрасна, и для этого ей вовсе не нужен свет.