Exul

      Кембриджский полицейский участок состоит из одной большой комнаты и пары поменьше, отделённых перегородками. Вся площадь внутренних помещений покрывается за почти четыре десятка шагов. Данс знает это, потому что каждый его обход состоит из одного и того же количества одинаковых действий: поднять ногу — поставить ногу — услышать скрип — повторить с другой ногой. Это не путь по прямой, ведь нужно обогнуть весь мусор, всю рухлядь и древнюю мебель с облупившейся краской. Количество шагов умножается на количество кругов по участку, и получившаяся цифра уходит за две тысячи, потому что обходов Данс совершает за день больше шести десятков.       После каждого десятого — делает перерыв, чтобы проверить состояние рации и маяка, где круглыми сутками транслируется закольцованное сообщение для Братства. Данс знает каждое слово в нём наизусть, может повторить его в точности в любое время суток, в любом состоянии.       После каждого шестнадцатого он прячет тело за слоем брони и выходит за пределы здания во двор перед главным входом и там шагами меряет плотно утоптанный им же самим песок, проверяя целостность заграждения, на котором белой краской нарисован знак Братства и которое собрано силами Братства.       После каждого тридцать первого Данс разогревает банку консервов на плите с искрящейся проводкой. Её и генератор починили рыцарь Риз и скриптор Хэйлин ещё в то время, когда жизнь Данса не состояла из ожидания и бесконечного счёта, и когда людей в участке было гораздо больше. Он ест два раза в день и этого вполне достаточно для него, чтобы дальше совершать обходы.       После каждого шестьдесят четвёртого становится слишком темно, и Данс ложится спать на матрас, который привык считать своим. Он может спать на любом из брошенных здесь спальных мешков, матрасов и даже на нарах за решётчатой стеной, потому что кроме него в участке больше никого нет, но привычка гораздо сильнее.       После восхода солнца и ночи, наполненной тяжелыми сновидениями, Данс вновь считает. И так проходят его дни и недели. Может быть, уже месяца.       Он безвылазно находится здесь и единственный проход через стену превратился в непреодолимый рубеж. Ему и не нужно никуда выходить, потому что женщина из Убежища, которая помогла ему в то время, когда Данс вёл не только мысленные диалоги с самим собой, носит ему запчасти для брони, ядерные блоки, боеприпасы, воду, еду и, как ни странно, всякий хлам.       Медвежата с оторванными лапами, ушами, без пластиковых кругляшей глаз; с выпотрошенной из живота ватой, как будто с кишками наружу. Книги: обгорелые, часть текста которых приходится угадывать; пыльные тома, чьи страницы практически рассыпаются от прикосновений; реже — хорошо сохранившиеся экземпляры. Данс иногда читает их, если не может уснуть после шестьдесят четвёртого обхода, но это бывает так же редко, как и ночи, когда ему не снятся сны. В дневное время у него просто нет времени на подобное. Мысль, что чтением можно занять себя гораздо лучше, чем бесконечным кружением в четырёх стенах, он гонит из головы так же упрямо, как верит в то, что Братство придёт.       Женщина тащит подушки, одеяла, рулоны мягких тканей, и всё это выглядит почти как новое и не расползается от ветхости. Данс думает, что за отрез тяжёлого бархата некоторые торгаши отдали бы все свои крышки и товар, не пытаясь сбить цену, но женщина с цифрами на спине приносит всё сюда — в его забытую даже больше, чем сам земной шар, нору.       Она приносит вазы, завёрнутые в жёлтые от времени газеты, на которых стоят года ещё до начала Великой Войны. Данс не пытается читать заголовки, потому что не понимает того, что в них написано. Знакомые слова несут не тот смысл, к которому он привык.       Расставляя игрушки, книги, вазы она действует с таким же упорством, с каким он отмеряет шагами ещё один круг по двору. Данс не трогает её композиции из медведей, пыльных книг и пузатых ваз разных цветов, и их становится с каждым её приходом всё больше и больше. Со временем, они начинают вытеснять его сваленные на горизонтальных поверхностях болты, инструменты, фрагменты брони, сломанные детали от оружия. Данс позволяет выталкивать самого себя из норы, теснить в угол, воспринимая это как плату за еду и необходимые вещи. Он привык выплачивать долги, а не копить. Но всё же, в одну из бессонных ночей, он отгораживает для себя один из столов, расставив по краю столешницы разрядившиеся блоки и батареи. Это выглядит глупо, но, как ни странно, женщина не трогает его замок, только добавляет новых поселенцев и поправляет упавшие фрагменты стен.       Она окружает его вещами, которые создаю то, что называется «уют», кормит и поит его, распространяет небылицы о сумасшедшем бешеном супермутанте, который обосновался в участке и готов убить любого, кто попадётся ему на глаза. Отчасти это — правда, потому что Данс не единожды убивал по ошибке забредших сюда в надежде на лёгкую добычу рейдеров, а его силуэт в силовой броне может напоминать мутанта. Смельчаки и любители мародёрствовать перестают тревожить его, и Данс думает, что эти слухи не последняя причина этому.        Хэйлин и Риз сбежали почти сразу же, как только поняли, что их бросили здесь. Данс не сумел им помешать забрать большую часть припасов и оружия, потому что в это время лежал без сознания от хорошо поставленного удара Риза. Преследовать и пытаться вернуть украденное или беглецов он не стал, потому что погоня не его конёк. Когда сюда прибудет Братство, предателей найдут и им воздастся по заслугам.       Во время своих визитов женщина не заводит разговора, а Данс не считает нужным что-то спрашивать. Это она гость здесь, а он хозяин. Это она пришла к нему в дом. Это она должна говорить. Должно быть, она думает похоже, ведь большая часть вещей собрана здесь ей. Чужую руку Данс чувствует везде: женщина превратила его почти-дом в своё хранилище. Может, она и его считает своей вещью, и поэтому заботится о нём. Дансу, в общем-то, плевать. Ему плевать на всё, пока у него есть еда, работающий передатчик и надежда на приход Братства сюда.       Его устраивает положение вещей до тех пор, пока женщина не вваливается к нему в нору спустя всего лишь двадцать четыре прогулки по двору в силовой броне. Она заливает скрипящие доски пола кровью из глубокой рубленной раны на бедре и движется заторможено, как наркоман под дозой. Данс в недоумении, потому что с момента её последнего прихода прошло всего шесть суток, а еды хватит ещё на четыре дня. У неё сотрясение мозга и предобморочное состояние от потери крови, и Данс думает о том, что помочь-то надо, потому что тогда никто не будет носить ему еду. Мысль покинуть участок и самому заняться добыванием припасов пугает его, хотя в этом он не признается никогда.       Женщина молчит, он молчит, а кровотечение останавливается только под утро. Отчасти понимая, зачем она натаскала столько старой одежды, Данс сжигает ворох окровавленного тряпья во дворе участка и накладывает нормальную повязку поверх тощего бедра. Медикаменты сюда тоже принесла она, как и алкоголь, которым Данс обеззараживал рану. Единственное, что она не приносила — стимуляторы, и именно их сейчас не хватает больше всего.       Данс почти злится на женщину за то, что не может привычно обходить свои владения, прерываясь на еду и проверку передатчика. Теперь он вынужден сидеть возле неё, надеясь, что она не умрёт от потери крови или заражения, прислушиваясь к едва слышному дыханию и проверяя, не началась ли лихорадка. Данс устал от бессонной ночи и чувствует себя потерянным из-за сбоя в распорядке, который стал неотъемлемой частью его жизни. Он так и засыпает: сидя, прислонившись к стене спиной и сложив руки на груди. Просыпается он только под вечер, пропустив все шестьдесят четыре порции шагания по своей норе, и с болью в шее от неудобной позы.       В последующие дни ему приходится мириться не только с чужим присутствием. Теперь он вначале отдаёт разогретую консервную банку женщине, и та всегда съедает меньше половины. Вряд ли из-за желания оставить ему больше. В конце концов, это она приносит сюда еду. Это изначально её еда.       Большую часть времени, ещё не отойдя от сотрясения, женщина спит и только иногда приходит в себя, чтобы пустыми, как у дохлого гуля, глазами смотреть как Данс с упрямством ходит по комнатам, намеренно не обращая на неё внимания. Она молчит, он молчит, а консервы и заряд ядерного блока в броне кончаются, потому что тот, кто приносил сюда припасы, лежит на старом матрасе в ворохе одеял.       Открывая последнюю банку, Данс с липким чувством страха понимает, что ему придётся выйти за стальной забор с символикой Братства, окружающий участок. Заряда в броне хватит, чтобы убить всех по пути и добраться до ближайшего схрона, о котором он знал ещё до того, как эта женщина впервые появилась. На дорогу обратно может не хватить, но Данс в глубине души всё ещё оптимист и верит в лучшее. В конце концов, он ждёт прихода Братства сюда уже больше месяца. Или двух месяцев. В любом случае, выхода у него особо нет, а медленно умирать от голода и обезвоживания в его планы пока не входит.       Покинуть знакомые стены и огороженный двор страшно, но с каждым шагом Данс ощущает облегчение, словно достает кривой гвоздь из тела. Данс специально пытается сохранить ощущение страха и привязанности к месту, специально оставляет кончик гвоздя погружённым в собственную плоть. Потому что он не может сбежать и стать предателем. Он должен дождаться прибытия Братства в своей норе, потому что только там есть рация и передатчик; потому что именно эти координаты транслируются на всё Содружество и немного дальше.       То, что ему везёт за всю его жизнь вперёд, Данс понимает прекрасно. Больше можно и не надеяться на удачу, потому что сейчас весь её лимит был исчерпан до самой его смерти. Напороться только на парочку гулей и меньше десятка радтараканов — это ли не чудо? Коробка с консервами, на которых этикетка слезла от времени, и ещё две такие же; новая батарея пусть даже и разряженная наполовину; на обратном пути найденный стимулятор на трупе, чьи глаза уже выели личинки — это ли не помощь того, кто распоряжается удачей? Данс думает, что сейчас проснется, но надоедливый писк систем, сообщающий о низком уровне заряда, раздражает и не даёт усомниться в реальности происходящего.       Его никто не преследует, никто не устраивает на него засаду, а по возвращении он застаёт всё в точно таком же состоянии, в каком и оставил. Данс не удивился, если бы ему кто-то сказал, что он умрёт этой ночью от какой-нибудь глупости, вроде обернувшегося вокруг шеи одеяла. Выбравшись из внутренностей брони, которая стала больше похожей на стальной гроб, выполненный специально под него, Данс бросает в ворох одеял стимулятор. Тот попадает очнувшейся от производимого им шума женщине по плечу. Ей уже давно пора, а с этим подарком небес она и вовсе может уходить хоть сейчас. Вкалывая его себе в шею дрожащими руками, женщина даже не дёргается. Стимулятор действует почти сразу: стекляшки глаз проясняются, а движения перестают быть заторможенными, словно она находится под водой. Но Данс знает, что встать и сразу же начать собирать свои вещи она не может, ведь одного стимулятора явно недостаточно и нужно ещё хотя бы несколько дней покоя.       Он молчит, она молчит, а разрядившийся ядерный блок заменяет новый, в котором заряда наполовину. Тридцать кругов по двору и консервов на десять дней — вот и всё их богатство.       Данс картинно хмурится, демонстрируя своё фальшивое недовольство, но несколько суток — не неделя, и он согласен потерпеть. Он не чувствует раздражения, скорее слабое облегчение, что она останется ещё на пару дней. Насчёт причины последнего он старается не думать, ограничиваясь объяснением самому себе, что ждать не одному — легче.

***

      Живые тянутся к живым. Судя по биению пульса в ушах, который становится слышно, если шлем герметично стыкуется с основной частью брони, Данс всё ещё жив. Судя по крови на не слишком чистых бинтах и хриплому дыханию во сне, женщина без дома жива. Данс чувствует, как время, которое он тратит на обходы, уменьшается сначала на сотые, потом на десятые и наконец, на целые единицы. Его тянет к вороху одеял, к гнезду, которое женщина свила для самой себя в его норе. Она лежит среди журналов и книг, которые сама же и принесла. Она провожает его взглядом, который не прячет. Глаза у неё теперь больше напоминают совиные, а пальцы, держащие очередное произведение умершего автора, похожи на когтистые лапы птицы. Данс чувствует себя мышью: мутировавшей, ростом под два метра, но мышью.       Мыши живут большими семьями и не могут выживать в одиночку. Данс — разведчик Братства Стали, передовой агент. Его и маленький кусочек семьи послали искать то, что нужно Ордену, и Данс нашёл это. Но собратья бросили его, а большая семья не желает мигрировать. Мыши тяжело быть одной, даже если у неё есть нора и силовая броня не самой последней модели. Скорее всего, Данс не смог бы выживать в одиночку долго, и поэтому он ищет новую семью. И находит.       Его новая семья это не мыши и даже не мышь. Его новая семья — сова, которая незаметно свила гнездо у него под носом. Хищная птица, которая не может летать и охотится, выжившая только благодаря его помощи и выхаживаемая им же, но всё равно куда более опасная, чем самая большая мышь. А Данс далеко не самый слабый в его настоящей семье.       У него есть силовая броня: один шаг и никакой рейдер не справится с ним, но женщина, скорее всего, даже не заметит слоя стали. Взгляд её желтоватых совиных глаз всегда такой, словно она знает о каждой его слабости. Она выпотрошит его оттуда, как содержимое консервных банок, которые они едят по одной на двоих. Данс выше на полторы головы и может поднять её вес, помноженный на четыре, но женщина вряд ли будет бояться и отступать. Совы ловят больших мышей, чтобы утолить голод толстыми тельцами. Ему кажется, что она откармливала и заботилась о нём, чтобы потом съесть или сделать что-то равносильное этому. Но здравая мысль, что если бы она хотела убить его, то уже давно бы убила, просто подмешав в воду снотворное, не даёт сомнениям расти.       Откуда у него в голове такие подробные знания о мышах, совах и их повадках, Данс не имеет ясного понятия. Вроде бы, что-то из детства. Или юности. А может быть, один из писцов показывал ему на терминале: писцы любят хвастаться древними фильмами и документами, как будто сами создали их в прошлом. В новом же мире места для сов не нашлось, а мыши теперь размером с собаку.       Он молчит, она молчит, но общение происходит с помощью мимики, едва заметных жестов и чего-то, свойственного животным. Почему никто из них до сих пор не сказал другому ни слова, Данс не знает. Может быть, этого больше и не нужно. Может, среди вещей, которые она сюда принесла, он и сам стал вещью: чем-то вроде тостера или же довоенного глобуса. Данс надеется, что в её иерархии находится выше, чем старый будильник, с которым она возится от скуки.       Солнечный свет падает сквозь щели заколоченных окон тонкими лучами. Пыль, окрашенная в золотой на освещённых участках, вне лучей невидима. Одна из прорех как раз напротив вороха из одеял, где дремлет женщина, и пыль кружится вокруг неё, как снег. Но снег — это то, что осталось позади, не перешагнуло через две сотни лет. Белый цвет — один сплошной пережиток, потому что сейчас белым быть не может ничего. Его заменил другие цвета: жёлтый, коричневый, тёмно-бурый, грязно-зелёный. Белый теперь только довоенный фаянс унитазов и фарфор раковин, но и он потемнел от грязи и пожелтел от времени.       Весь участок создаёт ощущение уюта в солнечные дни. Жёлтые стены, скрипящие доски пола. Кучи рухляди по углам кажутся почти родными для того, кто почти безвылазно находится в этих стенах. Настоящий дом для Данса — его настоящая нора — железо и сложное переплетение коридоров бункера Братства; едва заметная дрожь пола от двигателей дирижабля; хромированные стены, маслянистый блеск инженерного отсека. У Данса много нор, которые для него родные, но эта — самая уютная. В не последнюю очередь благодаря хламу, который натаскала сюда его единственный посетитель. Даже если она делала это для собственного гнезда.       Данс не хочет оставаться один, но никогда не произнесёт этого вслух. И это не из-за того, что они не сказали друг другу ни слова. Дело в том, что говорить незачем. Она это знает без него. Знала с самого начала.       Он молчит, она молчит, а починенный будильник тикает, отсчитывая секунды в тишине, прерываемой тяжёлыми шагами Данса-мыши и шелестом переворачиваемых страниц книги в руках женщины-совы.