giochi di caccia.

Почему кошки играют со своими жертвами? Предположительно, кошки чаще играют с «опасной» добычей, способной оказать сопротивление, чтобы оттачивать навыки охоты и избегания ответных атак. По другим версиям, кошка еще не научилась убивать жертву должным образом и поэтому не может прикончить добычу быстро и чисто. Движения жертвы поддерживают стремление кошки к убийству, стимулируя активное освоение новых движений. И, конечно, одной из причин является простое желание кошки поиграть с пойманной жертвой в охотничьи игры. • Я никогда не был сторонником фатализма, но в том, что его животным стал выродок из помета двух прирожденных хищников, я усматривал вмешательство некоего проведения. Он сам был выродком, нежеланным, и потому брошенным, и был хищником. Идеальным убийцей. Мы начали эту игру ещё юнцами. Я не сразу понял, что играю на выживание. Я увидел его голодный взгляд, когда сам едва разорвал первичные узы и вышел в свободное плаванье. Так встретились две чужеродные стихии. Впоследствии я не раз пытался найти логику там, где её, очевидно, не было изначально. Я выбрал его интуитивно, как комбинацию чисел в лотерейном билете. Я не мог противостоять искушению. • — Зан. Зас, — я умышленно разделяю его имя на слоги, наслаждаясь повторяющейся грубостью звонких согласных. Правой рукой, до локтя перепачканной кровью, он убирает назад сбившиеся волосы. Они послушно ложатся на место и приобретают характерный блеск. Он переводит взгляд на меня. Мы играем в игру, для которой сами не придумали правила. Я начинаю смеяться. Я наслаждаюсь ситуаций без причины. Мы заперты в лабиринте подземных туннелей, неумолимая погоня периодически кусает нас за пятки, искусственный свет старит лицо. Или он успел постареть? Я подбегаю к нему сбоку, не в силах сдержать свои чувства, и вполсилы кусаю его за плечо через рубашку. Металлический вкус чужой крови пролезает в глотку. Я закрываю глаза. Его огрубевшие пальцы пробираются в мои опустившиеся до плеч волосы, и он отстраняет меня рывком. Кажется, мои отросшие патлы начинают ему нравиться или по меньшей мере он находит им наконец достойное применение. — Больно, — я не могу не шипеть и монотонно бью его по плечу в надежде освободиться. Он приставляет холодное дуло к моему подвижному подбородку и нависает надо мной. Бесовской огонек выплясывает в его красных глазах замысловатые первобытные танцы. — Что ты делаешь? Из-за угла появляются трое. Он оттесняет меня к стене. И начинает стрелять. • Я бросаюсь на него, едва мы садимся в машину. Его сильные руки мгновенно подхватывают моё дрожащее от нетерпения тело и овладевают инициативой. Он тянет меня к себе, и я охотно наваливаюсь на него, вынуждая опереться на водительскую дверь. Мы не целуемся, а грыземся. Я так яростно стискиваю его шею пальцами, что назавтра могу предсказать синяки. Он разрывает на мне и без того изрядно потрепанную рубашку. И в этом акте древней, как мир, страсти в нас больше животного, чем в ином звере. • Горячее сицилийское солнце лижет овал его породистого лица. Он почему-то кажется незнакомым в летней рубашке из чистого хлопка. Оливковые деревья ласковыми ветвями гладят его жесткие волосы. Деревня, раскинувшаяся на макушке крутого холма, приближается. Шучу. Мы приближаемся к ней. Я ненадолго отвлекаюсь на возвратившихся рыбаков и перехожу на бег, не желая от него отставать. — Красиво, — поравнявшись с ним, я заглядываю в его ничего не выражающее лицо, широко улыбаясь. Я знаю, что он тоже любит Сицилию больше прочих мест в целой Вселенной. Раскаленный песок сушит ступни в сандалиях. Он кладет мне на плечи свою неподъемную руку и наваливается на меня всем телом. — Ты тяжелый! — сгибая колени под тяжестью его тела, я пытаюсь удержать его в вертикальном положении. Он смотрит на меня снисходительно, сверху вниз, смотрит долго, испытующе. И неожиданно улыбается. Скалится даже, обнажая белёсые зубы. Я физически ощущаю, как меняется выражение моего лица; как расслабляются мышцы и напрягаются вновь, растягиваясь в ответной улыбке. Мимо проходят шумные, загорелые девушки с большими плетеными корзинами. Занзас отвлекается от меня и скользит оценивающим взглядом по проходящим мимо итальянкам. Девушки охотно стреляют глазами на поражение. Без очевидной причины я отворачиваюсь, старательно делая вид, что заинтересован пейзажем. Приятная тяжесть его разгоряченного зноем тела выскальзывает из рук. • Домашнее вино растекается по гортани приятным холодком. Мы сидим в уютном кафе «для своих» и обжимаемся с опьяневшими красотками. Та, что досталась мне, неприятно хохочет и то и дело неуклюже касается тонкими пальцами моего предплечья. — Глупый, — вульгарно прижимаясь к Занзасу, веселится та, что досталась ему. — Ты не можешь быть мафиози! Он не обращает внимания на то, что она говорит, и бесстыдно шарит руками по её точёной фигуре. Каждый из нас понимает, чем закончится эта нелепая прелюдия. Вечер неторопливо опускает свои темные покрывала. Он наклоняется к ней и шепчет что-то на ухо. Она смущенно хихикает, и они поднимаются. Он пропускает её перед собой, и перед тем как проследовать за ней, оборачивается и дарит мне настолько развратный взгляд, что у меня даже сидя подкашиваются ноги. Я грубо имею свою случайную спутницу несколько раз, но никак не могу успокоиться. • — Ты видел, как он на меня смотрел? Хохоча без ума, я расписываю ему, как с легкостью покорил молодого бармена. Третий по счету бар сплевывает нас в руки глубокой ночи. Я сжимаю в руках недопитую бутылку дешевого бренди, пытаюсь уговорить непослушные ноги не отставать от возвышающейся впереди спины, служащей маяком в океане сторонних ночных огней. — Возьми меня за руку, — я пытаюсь поймать его за полы пиджака, но не могу дотянуться. — Что ты о себе возомнил? — он бегло смотрит на меня через плечо и хмурит брови. — Я пьян, — сознаюсь я, не придумав ничего умнее. Запрокидываю голову назад и подставляю лицо звездному небу. Свежий ветер, долетающий с моря, путает мои волосы, опускающиеся всё ниже. Сердце торопится отсчитывать удары. Рукавом пальто я неловко пытаюсь стереть поступившие к самым глазам соленые брызги. — Занзас, — я не уверен, что произношу это вслух. Против моей воли всё сводится к этому имени. — На самом деле, я не видел там никого, кроме тебя. Хлынувшие наконец позорные слёзы окончательно туманят мой взгляд. Я опускаю голову, разрешая ненавистным каплям разбиваться об асфальт. Я не вижу, как он подходит ко мне и кладет на макушку тяжелую руку, привлекая к себе мою непутевую, пьяную голову. — Да заткнись ты уже, — я не могу узнать его по этому спокойному тону. Хищник заносит над жертвой когтистую лапу. Ловушка захлопывается. Я упираюсь лбом в его жесткое плечо. • В обезличенном холле пахнет табачным дымом. Я ёрзаю на оттоманке, то и дело бросая преданные взгляды на плотно закрытую дверь. Ждать приходится долго. По ту сторону двери правит незнакомая тишина, и сам факт её воцарения напрягает каждый нерв в моем организме. Почему-то кажется, что там, за пределами моей досягаемости, он перестал даже дышать. Я не могу войти. Нутром чую, что не могу. Там он сходит с ума, бессмысленно пялится в старый дневник того, кого уже никогда не назовет отцом. Я схожу с ума здесь. • Я без стеснения прикрываю свою наготу его большими ладонями, устраиваясь рядом. Он не сопротивляется, в последнее время он больше молчит и смотрит перед собой в не доступную для моих глаз пустоту. Я поворачиваю его голову за подбородок и приподнимаюсь на локтях, силясь замкнуть на себе его расфокусированный взгляд. Осторожно нажимаю на четко очерченную межбровную морщинку и провожу самым кончиком пальца по его замысловатой брови. — Я всё ещё мог бы убить тебя, — в конце концов произносит он и ощутимым усилием заставляет себя вернуться ко мне из запредельного мира собственных мыслей. — Ха, тогда тебе придется встать в конец длинной очереди! — я откликаюсь искренне, весело, охотно цепляюсь за любую возможность вовлечь его в разговор. Всё его тело нехотя возвращается в реальность; его руки, до сих пор лежавшие на мне неподвижно, теперь судорожно сжимают моё тело, точно впервые за долгое время выходят из комы. — Нет, — выдыхает он, откидывая голову назад и нервно смыкая веки. — Для меня ты всегда оставляешь первое место. Я сглатываю чересчур громко и сразу одергиваю себя, опасаясь, что он услышал. Высвобождаюсь из оживших, знакомых рук и откидываюсь на спину. Лунный свет, встречаясь с фонарным, гуляет по потолку. Я пытаюсь заставить себя проглотить добравшееся до горла сердце. • Я касаюсь губами безразличного льда, поднимаясь к его лицу на цыпочках. Я касаюсь его руки, замурованной в ненавистную глыбу. Мои волосы продолжают расти. Насилу улыбаясь, я показываю их ему. • Он силится подняться, опирается на непослушные, слабые руки и кашляет так, что после каждого нового раза остервенело сплевывает кровь. Уродливые шрамы расползаются по его телу, как грозовые облака пятнают ещё недавно ясное небо. — Сколько? — он так и не удостоил меня взглядом. — Восемь лет. Он ругается матом сквозь зубы. • Он подолгу смотрит на мои отросшие волосы, периодически останавливая меня и задумчиво прикасаясь к струящимся прядям. — Твои волосы, — говорит он однажды почти печально и замолкает на полуслове, отворачиваясь к окну. «Если бы не эти волосы, я бы тебя не простил», — слышится мне в этой выразительной тишине. • Он прикасается, не утруждая себя предосторожностями. Берет, когда вздумается, что есть силы сжимает в ладонях, а после так же внезапно ослабляет хватку. Я думаю о том, что это, должно быть, чем-то подходит на американские горки. Даже на самой вершине, охваченный эйфорией, я с замиранием сердца жду, когда хлипкий вагончик ринется в разверстую пропасть. — Скуало, — телефон искажает голос, но я уверен, что по-прежнему угадал бы его с полуслова. Я тщетно пытаюсь понять, кого изменил его восьмилетний плен: его одного или нас обоих. Он раздраженно диктует сквозь нагревающийся мобильный, я бездумно рисую круги на кожаной обивке. В машине становится невыносимо, как в вакууме. — Босс, — когда мы остаемся вдвоем, он разрешает мне опускать его титулы и обращаться к нему по имени, совсем как к живому мужчине, а не олицетворению инфернального пламени. Но и в самом его имени больше от титула, чем от реального человека. — Завтра я буду в Италии, мы… — Я улетаю в Вену, — не прощаясь, он вешает трубку. Я пару секунд по инерции вслушиваюсь в гудки. • Я бросаю дорожную сумку на пол и останавливаюсь у зеркала, разглядывая приобретенные в пути синяки для глаз. На том конце невидимых телефонных сетей безнадежная тишина, и я нервным движением завершаю звонок, сразу же набирая другой номер. — Капитан, — Луссурия беспричинно радуется моему недовольному голосу. — Где он, ты знаешь? — без предисловий я перехожу к основной мысли. Луссурия заливается кокетливым смехом. Венская опера сияет. Стройные ряды именитых персон в эксклюзивных дизайнерских решениях, гордо демонстрируя свой безупречный вкус, неторопливо вплывают в гостеприимное здание. Я поправляю наспех повязанную бабочку, беспрестанно вглядываясь в толпу. Я ищу его жадно, как одержимый идеей найти клад раскапывает обманчивые пески. Он появляется с легкой задержкой, такой же отполированный, как прочий бомонд, разве что не утружденный удушливым фраком. «Он по-прежнему их ненавидит», — почти между делом отмечаю я для себя. Я заново собираю каждую его ненависть, как золотые монеты, и складываю в старинный сундук, втайне надеясь, что когда-нибудь верну утраченное безвозвратно. Я знаю, что он не ждет меня здесь. Следом за ним из машины выходят двое. Они то и дело перебрасываются не различимыми для меня репликами, поднимаясь вверх по парадной лестнице. Я ловлю его взгляд. Наши глаза встречаются. Он задерживается на мне на долю секунды и безразлично скользит дальше, по прочим встречным лицам. Я с силой стискиваю кулаки и выхожу ему наперерез. — Посмотри на меня! — я ору так, что на меня оборачивается вся Австрия. Он неспешно, но неумолимо сдвигает брови, глядит исподлобья. Невероятным усилием воли я сдерживаю общую дрожь. • Я бегу от него узкими улочками, рассчитывая скрыться за каждым новым углом. Я не слышу его шагов, но инстинкты всё громче кричат о его приближении. И это, наверно, должно быть смешно, но я не смеюсь. Я сворачиваю на людный бульвар, надеясь смешаться с толпой, и врезаюсь в него на скорости. Он ловит меня под локоть, перекрывая все пути к отступлению. Я собираю всё своё мужество. Я поднимаю на него глаза. — Зачем, — говорит он после непродолжительной паузы. — бежать от, зная, что всё равно прибежишь к. — Будь ты проклят, — я срываюсь на хрип, не сумев отдышаться. — Будь ты проклят так же, как я. Я не знал, что смог бы так ненавидеть; его и себя — одновременно. Он подхватывает меня на руки, легко и без спроса, закидывает на плечо, как ковер или труп. Мои волосы подметают асфальт. Я без памяти бью его по спине, пока окончательно не выбиваюсь из сил. Он опускает меня на скамью и садится рядом, вытянув ноги. Над домами занимается рассвет. Я покорно устраиваю опустевшую голову на его костлявом плече, беру его под локоть. Едва не лижу ему руку и не виляю хвостом. Мы собраны по кускам и неудачно склеены вместе. Мы многозначительно молчим, так как совсем не находим слов.