Танец чувств

      Раздражает. Нет, бесит. Неимоверно бесит! Бесит эта Япония, бесят эти тренировки, бесит этот поросёнок Юри и особенно бесит Виктор. Этот предатель, что так легко отбросил данные обещания и со спокойной совестью укатил к этому придурку. Как же бесит! — Эй, Юрий! Этот окрик вырвал парня из раздумий и вернул в реальность. Посмотрев на каток, на котором сейчас тренировались Юри и Виктор, он заметил, что второй машет ему рукой, подзывая к себе. Судя по всему, настала его очередь. Юрий снял защитные насадки и легко перемахнул через ограждение, не обращая внимания на проход, находившийся в пяти шагах от него. Подъехав к мужчине, он остановился и уставился на него. Виктор был как всегда весел, не замечая хмурого настроения Плисецкого. — Ну, чем ты меня порадуешь? — с улыбкой во всю ширину рта поинтересовался он, освобождая каток. Ответом ему стало молчание. И он включил в музыку. О, эта чёртова музыка. Тоже бесит. Блондин встал в нужную позу, поднял руки в заученном жесте и заскользил по льду в такт музыке. Лезвия легко взрезали прозрачную поверхность, тело привычно изгибалось перед прыжком… — Юра, я ведь столько раз говорил, тема мелоди Агапэ — чистая любовь. Она должна чувствоваться в твоём танце. И где же это? Парень сжал кулаки и скрипнул зубами. Как же его достали эти бесконечные придирки по поводу чувств! — Так научи меня этой любви, раз такой умный! — запальчиво крикнул он, не вдумываясь в смысл. Виктор изумлённо распахнул глаза. Чему-чему он там должен его научить? Юрий почувствовал, как медленно заливается краской. Господи, только бы Виктор не понял его не правильно. — Ладно, давай попробуем ещё раз. Блондину ничего не осталось, как повиноваться. Он снова и снова выполнял движения, отточеные уже до автоматизма, и снова и снова натыкался на взгляд русской легенды, в котором можно было заметить умело скрытое разочарование. Мужчина ничего не говорил, лишь смотрел из-под нависающих пепельных прядей. Смотрел устало и отрешенно. И это молчаливое осуждение ещё больше злило Плисецкого. Неужели Виктор настолько разуверился в нём, что даже не считает нужным поправлять? Всё в нём противилось в этой мысли и заставляло пытаться вновь и вновь, пока дыхание не сбилось окончательно, а ноги не начали подкашиваться. — Всё, хватит на сегодня. — сказал Виктор тоном, не терпящим возражений, которые уже готовы были сорваться с губ блондина. — А вот с тобой, Кацуки, я бы ещё поработал. Юрий злобно зыркнул на тренера и направился в раздевалку. Сняв коньки и переодевшись, он снова вышел к тренирующимся. Юри в очередной раз растянулся на льду при выполнении прыжка, и сейчас выслушивал добродушные подначки от Виктора. Парень почувствовал, как обида подкатывает к горлу и встаёт в нём тугим комом. Ну почему он должен из кожи вон лезть, чтобы заслужить одобрение и обратить на себя внимание, а этому поросёнку всё даётся настолько легко? Несправедливо! Обида сменилась исступленной яростью. Сейчас Плисецкий ненавидел всех и вся. Ненавидел Юри, фигурное катание, Виктора и себя. Он резко развернулся, чтобы не видеть этих двоих, и направился к выходу из Ледового Дворца. — Эй, Юрий, а разве ты не будешь их дожидаться? — раздался у него над ухом голос, принадлежащий Юко — работающей здесь девушки. Блондин лишь передёрнул плечами и невнятно огрызнулся, проходя дальше. Зацепив локтём столик, за которым обычно сидела девушка, парень злобно зашипел, а взгляд зелёных глаз тут же нашарил связку ключей. Воровато оглядевшись, Юрий быстро сгрёб их в карман и натянув на глаза капюшон, как ни в чём не бывало пошёл дальше. Интересно, а ключи-то он зачем спёр? Ответа на этот вопрос у Плисецкого не было.

***

Юрий лежал на кровати, в комнатушке, отведённой им семьёй Кацуки. Взгляд был устремлён в потолок, безучастно изучая все его трещины. Парень тихо вздохнул и прикрыл глаза. … — Хорошо. Если ты выиграешь чемпионат без четверных, я поставлю тебе програму. … — Юрий, и ты здесь! Почему у тебя такой злобный вид? Я что, забыл о каком-то важном обещании?  — Заткнись! — взвыл парень, распахивая глаза и в сердцах кидая об стену первое, что попалось под руку. Это что-то оказалось фотографией в рамке. Плисецкий выдохнул, приходя в себя и усмиряя гнев. Встав, парень подошёл к несчастному предмету. Сама рамка выглядела целой, но вот стекло вылетело в одном из углов, а по середине прошла длинная кривая трещина. Юрий, проворчав что-то о порче собственного имущества, опустился на корточки и принялся собирать осколки. Взгляд сам зацепился за то, что находилось за треснутым стеклом, а именно, за фотографию. На ней были изображены они. Виктор и Юрий. Юрий и Виктор. Из-за трещины они казались разделёнными странной стеной. Блондин плотно сжал губы. Как же похоже на их отношения! И стеной, разделявшей их, был никто иной, как Юри Кацуки. Юрий стиснул кулаки, не обращая внимания на осколки, находившееся в ладони и протыкая кожу до крови. Чёрт, как же всё это надоело… В дверь постучали, а затем в комнату просунулось лицо Виктора. — Эй, у тебя всё в порядке? — Всё просто замечательно. А теперь уходи. — процедил парень, даже не взглянув на тренера. — Хей, да ты порезался! — взгляд мужчины остановился на выступивших каплях крови из царапин на ладони. — Плевать. — Ты уверен, что всё хоро… — Я же сказал, уходи! — закричал Юрий, продолжая смотреть в пол. Никифоров послушно вышел и закрыл за собой дверь. Юрий выдохнул и поднял взгляд к потолку. Сейчас ему никого не хотелось видеть. Хотелось просто побыть одному. Нужно было место, где нет посторонних глаз, где можно выплеснуть накипевшее… Жаль, что такого места нет… А хотя… Точно! Парень поднялся на ноги, машинально поставив фотографию на место. Быстро вытащив стекло из ладони, он утер кровь, и быстро накинув на себя кофту, вышел на улицу. Там уже почти стемнело, но Плисецкому это было только на руку. Значит, там вряд ли кто-нибудь будет. Минут через пятнадцать он уже стоял напротив здания Ледового Дворца, лихорадочно ища ключи в карманах. Достав позвякивающую связку, парень быстро оглянулся на наличие посторонних, и, не обнаружив таковых, отпер дверь, тенью скользнув за неё. В здании уже никого не было, свет был выключен, но эта проблема решилось довольно быстро, но с последствием трёхэтажных матов. Пройдя в раздевалку, Юрий быстро (сказывались годы тренировок) зашнуровал коньки и вышел непосредственно к самому катку. Включив музыку на телефоне, он вышел на лёд. Раздались первые звуки знакомой мелодии, а парень уже начал катание. Но на этот раз, не заученное до умопомрачения, а своё. Сейчас, музыка была ему особо не нужна. Ему хватало собственных эмоций и чувств, томившихся в сердце, которым он наконец дал волю. В голове то и дело всплывал образ Виктора — причины всех его страданий. Музыка уже давно закончила играть, но блондин не замечал. Он продолжал свой танец чуств, совершенно не задумываясь о технике. Тройной аксель, четверной тулуп, вращение… Дыхание с хрипом вырывается из груди, которую жжёт огнём, волосы липнут к мокрому от пота лбу. Щёки пылают, но ему плевать. Он стискивает зубы, неуловимым движением отбрасывает светлую чёлку и продолжает. …Неизвестно, сколько он провёл в этом танце, но когда закончил, был вымотан до предела. По разгоречённым щекам покатилось что-то свежее, давно забытое, и Юрий осознал, что плачет. Жгучие слёзы ручьём полились из глаз, мгновенно лишая возможности что-либо видеть. Ноги подкашиваются, и парень безвольно падает на колени. Из груди вырывается отчаянный крик, но блондин не пытается сопротивляться. Он слишком устал, чтобы взять себя в руки и снова закрыться за стеной грубости. Тело больше не может удерживаться в таком положении и Юрий безвольно заваливается на спину, продолжая подвывать в рыданиях, перерастающих в самую настоящую истерику. Он утирает слёзы, размазывая их по и без того уже мокрым щекам, но всё тщетно. Сейчас ему хочется просто сдохнуть, замёрзнуть на этом грёбаном катке, только бы не чувсвовать эту жгучую боль в груди, вызванную отнюдь не изматывающим катанием. Раздаётся тихий лязг полозьев, а в следующий момент на макушку парня бережно опускается тяжёлая рука, мягко гладя по волосам. Плисецкий поднимает взгляд — из-за пелены слёз, различить обладателя руки почти невозможно, и он снова начинает остервенело утирать их, словно желает протереть кожу до дыр. Он чувствует, как его поднимают и бережно усаживают на льду и обхватывают со спины. Парень всё ещё не понимает, кто это, поэтому начинает с силой биться и выгибаться, пытаясь высвободиться. — Прости меня, котёнок. Я и не думал, что ты так страдаешь. — приглушённый, чуть хриплый голос раздаётся над самым ухом, заставляет вздрогнуть и безвольно выдохнуть.  — Отпусти меня. Пусти, ублюдок. — Юрий снова начинает вырываться. «Отпусти, отпусти сейчас же! Не прикасайся ко мне теми руками, которыми трогаешь эту свинью, не трогай меня!» Но Виктор словно не слышит его, лишь снова повторяет: «Прости.» Его горячее дыханье опаляет шею, кожа под одеждой, там, где к ней прикасаются его ладони мелко зудит и начинает плавиться. Парень чувствует, что не может сопротивляться, и безвольно свешивает голову на грудь, позволяя прижимать к себе. Плевать. Пусть делает с ним что хочет, ему уже всё равно. Виктор разворачивает его лицом к себе, мягко касается губами щеки, слизывая солёную дорожку слёз. Юрий рвано выдыхает, не в силах больше сдерживаться, утыкается носом ему в грудь и начинает рыдать с новой силой, комкая в пальцах толстовку. — Ублюдок! Ненавижу тебя! Сволочь! Юрий ненавидит себя за это: реветь на плече своего тренера, и не в силах сказать то, что так давно хотелось, находя в себе силы лишь на ругань. Виктор молчит, лишь крепче прижимает к себе хрупкое мальчишеское тело, перебериает мягкие светлые пряди. Юрий продолжает вздрагивать в его объятиях — сил на слёзы уже не осталось. Заставив себя поднять голову и взглянуть на мужчину блестящими и покрасневшими от слёз зелёными глазами, он тихо сглатывает. — Виктор, я… Ему не дают закончить. Виктор прижимает указательный палец к его губам, а в следующий впивается в них поцелуем. Плисецкий широко раскрывает глаза, и отдаётся нахлынувшим эмоциям, отвечая на поцелуй. Внезапно навалившаяся усталость с головой накрывает его, и он заваливается на мужчину, опрокидывая того на лёд. Виктор слегка улыбается одними уголками рта, обнаруживая, что парень уже отключился, удобно устроив голову у него на груди. — Спи, котёнок…