о вреде курения

Юнги любит утро. Время, когда большая часть жильцов дома покидает свои квартиры и спешит в суматохе на работу, учебу или же за продуктами на другой конец мегаполиса. Только тогда со спокойствием и упоением можно покинуть своё маленькое гнёздышко и выйти покурить в подъезд, ведь таблички на каждом этаже строго гласят: NO SMOKING. Только Мин плевать хотел на все эти правила, всё равно курит, дымит, а какая-нибудь старушка с этажа ниже умудряется за дверью квартиры почувствовать, что Мин из 47 опять правила подъезда нарушает. И потом крики, ворчания, запугивания жалобами и выселением. Настопиздело, говоря честно. Юнги и рад бы дома курить, только квартирка малых габаритов, и прокурить её не составляет особого труда, а в гости любит заезжать мать с астмой и аллергией на табак в принципе. Поэтому парень курит редко и вне стен дома, когда уже сил терпеть нет и нервы ни к черту. И утро в середине недели, когда ничего особого не мешает — самый подходящий и такой ожидаемый момент. Спускаясь к окну между этажами с открытой форточкой, Мин зажимает сигарету меж зубов и щёлкает зажигалкой, втягивая никотин. Хорошо. Нет, охуенно. Запредельно. Мин Юнги любит курить. Если бы не больная мать, курил бы гораздо больше и не стал бы себя особо ограничивать. Конечно, не до маразма, но до успокоения. Сигареты — своего рода транквилизаторы его души, с ним легче, когда на работе завалы, когда соседи недолюбливают, а друзья… а друзей нет, растерялись все. Парень с наслаждением выдыхает серый дым в открытую форточку и прислушивается, не слышно ли шагов на ступеньках или какого-либо другого шума. Полностью отдаётся моменту. Улыбается дьявольской улыбкой, стряхивая пепел в пепельницу, что прихватил с собой, дабы следов не оставить. — Кайф, — говорит сам себе, опираясь спиной на стенку и прикрывая глаза. — А вам в детстве не говорили, что курить — вредно как для вашего здоровья, так и для здоровья окружающих вас людей? — но всё не бывает так хорошо, как успел нафантазировать Мин, и вот уже напротив него стоит кто-то высокого роста, с волосами каштанового цвета, в рваных джинсах и огромной черной футболке. Он ещё и на лицо ничего такой, успевает за пару секунд заметить Юнги. — Говорили. А дальше что? Пройди лесом и здоровье не порть себе, малой, — пусть он и выше, и, кажется, больше, только миловидное личико выдает его возраст в районе от 15 до 17. Тут и к экстрасенсу ходить не надо. — И правил Вы, хён, видимо тоже не читали? — мелкий незнакомец кажется вовсе не собирается отставать, — Хотите, лекцию прочитаю, о вреде курения? Мин вздергивает бровь. Лекцию? Мин Юнги? Старший только ухмыляется над всей ситуацией. Ещё какой-то мальчишка будет его учить, как за здоровьем следить. Пусть за собой лучше следит. — Ты кто вообще такой? — спрашивает, делая очередную затяжку, когда подносит сигарету к сухим губам, а парнишка взгляда с нее не сводит, только с неё ли? — Тебя не учили в свои 15, что с незнакомыми дядями опасно разговоры заводить? — Юнги не даёт ответить собеседнику, кидая еще один вопрос. Ответа знать ему что-то не хочется. Хотя Юнги имеет смелость предположить, что это внук старушки из 43 квартиры, что так любит жаловаться на паршивца курягу-Юнги из 47. Потому что женщина на одном из бессмысленных, но таких обязательных для посещения собраний подругам все уши прожужжала о том, что к ней едет милый, красивый, добрый и такой хороший мальчик — гордость родителей — внучок. И бабуля оказалась права, думается Юнги, её внук, если оно так и есть, действительно симпатичен, даже красив, только дотошен и навязчив. А так — мечта любой богатой стервы или педофила. — Мне 18, вообще-то! — говорит слишком уж гордо. Для полной картины не хватает только ножкой топнуть в этих самых рваных джинсах. Задумавшись об этом, Юнги ухмыляется, забавно же, и делает новую затяжку. — Да хоть 32, школьник – ты и в Африке школьник, — можно же надеяться, что мелкий поймет и свалит уже с поля зрения наконец? — Я хоть и школьник, но могу многому научить Вас, хен, который, походу, прогуливал занятия по ОБЖ, — только ребенок этот не так прост. — Послушай сюда, учитель, которому 18, чему ты можешь меня научить? Иди куда шел, а то бабушка потеряет ещё не дай бог, — язвит в ответ. Это чудо в черной футболке, навязывающее свои познания, не уперлось Юнги никуда. Только атмосферу всю портит. Он же так хотел насладиться этой атмосферой, но вынужден тратить время на бессмысленный разговор с каким-то соседским мальчишкой. Придется закуривать ещё одну, когда незнакомец соизволит уйти. — Меня Чонгук зовут. И я многое знаю о вреде курения, я читал, хён, — и забирает пачку из рук старшего, когда тот уже хочет достать вторую сигарету. — А меня зовут Мин, вернул, блять, на базу мои сигареты, Юнги! — Юнги взрывается, даже от стены отходит и по-хорошему тянет ладонь вперёд, надеясь, что этот Чонгук одумается. Не думал он, что какой-то мальчишка способен ему с утра настроение испортить, да ещё и сигареты отобрать. Мелкий же только руку наверх поднимает и улыбается, показывая кроличью улыбку. Юнги определенно не достанет. — Нарываешься, мелочь, — шипит Юнги, сжимая кулаки и глядя в черные глаза Чонгука, — Пачку, придурок, вернул! А он всё стоит и улыбается, руки не опускает. — Ты такой забавный, Юнги-хён. Курение способствуют раку легких. Слышал о таком? О тебе же забочусь, — чуть ли не пропевает Гук, не ожидая слабого удара в живот в следующую секунду. Юнги не собирается ни с кем драться, учить он этого Чонгука тоже не горит желанием. Ему всего лишь нужны его сигареты и ничего больше. Только Чонгук совсем не такой простой, каким изначально кажется, и, хоть и сгибается пополам, но вовремя успевает опомниться и вернуться в прежнее положение, поглаживая ушибленный пресс. — Мне твоя забота к хую не уперлась! — рычит в ответ, не получив своё назад. — А еще курящие люди слывут импотентами, знал? — невинно хлопает глазками, а Юнги уже думает, куда ударить снова и опешивает от сказанного в его сторону. Его импотентом только что какой-то пиздюк назвал. — Я импотент? По ебалу захотел? — на лице играет открытая злость, и Мин не скрывает, что вся эта ситуация его катастрофически бесит. — Ну, судя по рассказам бабули, ты живешь один. Неудивительно, что у тебя никого нет. Ты же куришь — вот член и не стоит, — ещё и смеет ухмыляться. А Юнги надоело. И вот уже Чонгука прижимают к стене, закидывая его ноги к себе на бедра. — Мелочь, ты доказательств, что ли, хочешь? — грозно шепчет прямо в чужие губы. Его явно задело это обвинение. — А осилишь, Юнги-хён? — Мин и рад сейчас просто напугать ребенка, а потом со спокойной душой уйти в свои покои, только тот и не против, цепляясь за сказанное и даже первым касается слегка чужих губ. Только Юнги слегка — мало. Он углубляет поцелуй: языком проходится по чужим зубам, небу. Кусает вишнёвые, влажные губы. И Чонгуку, похоже, нравится. Он пытается отвечать, перетянуть одеяло на себя. Но Юнги здесь альфа и любые попытки младшего в доминировании пресекаются на корню, а руки сжимают ягодицы, скрытые за тканью штанов и белья. А когда Чонгук первый разрывает поцелуй и мажет губами по щеке, явно намереваясь спуститься ниже, Мин реагирует, опускает на пол ребёнка и, хватая за тонкое запястье, тащит в свою квартиру. Не родился ещё тот придурок, кто будет предъявлять что-то подобное Мин Юнги, а если и будет, то управа найдется — на этого Чонгука точно. Он нависает над младшим уже в комнате на кровати, когда они, грубо целуясь и пытаясь стащить с друг друга одежду, оказываются на мягком матрасе. — Все еще сомневаешься, Чонгук-а? — со сбитым дыханием шепчет и тут же впивается губами в кожу на шее, засасывая и слегка покусывая ее. Чонгук слегка стонет, вплетает пальцы в чужие волосы на затылке, а другой рукой проникает под ткань штанов старшего и сжимает ягодицу. — Ты ещё ничего не доказал, — даже в такой ситуации умудряется язвить и улыбаться этой своей улыбкой, распаляя в старшем желание еще больше. Юнги в ответ лишь сильнее прикусывает ключицу и залезает пальцами под кромку штанов, касаясь возбужденной плоти. Чонгук мычит, не стесняясь показывая, как ему хорошо. Пальцы аккуратно водят по члену, задерживаются на мошонке, чуть сжимая. Юнги улыбается и хмыкает, глядя, как на это всё реагирует Гук, выгибаясь руке навстречу. Они знакомы пять минут, и Мин уже без всякого стыда ему дрочит, а мелкий стонет в голос, немного всё же смущаясь, судя по его покрасневшим щекам и кончикам ушей. А когда с младшего стягивают штаны с бельем, а губы покрывают поцелуями бедра, иногда засасывают, оставляя слегка красные пятна, что позже расцветут синевато-багровыми засосами, Юнги думается, что дело принципа тут отошло на второй план. И странно было бы не хотеть мальчишку. Особенно когда он так открывается перед тобой, стонет под тобой и для тебя. А потом ещё шепчет: — Ты не подумай, я не шлюха. Но с тобой можно. Юнги бы засмеяться, только вот низ живота тянет и хочется это тело, этого парня до одури. И если он дает, почему бы не взять. — Надеюсь, не посадят за развращение малолетних, — говорит уже, когда выдавливает на пальцы лубрикант и касается заднего прохода Чонгука. Мелкому хочется пошутить, если будет за что сажать, но шутка тонет в новом поцелуе, а сразу два пальца проникают внутрь. Сказать, что Мин удивлен тому, насколько легко они проходят — ничего не сказать. Юнги определенно в ахуе, но это определенно ему на руку, но растяжку он не прекращает всё же. — А кто-то у нас любит поиграться сам с собой, я смотрю. — За-аткнись, — вроде бы начинает Чонгук, но пальцы находят простату и весь мир посылается к чертям, потому что очень хорошо сейчас и пусть хоть заязвится старший, лишь бы только продолжал. У Юнги самого уже терпение на пределе. В штанах тесно, в комнате жарко. Он избавляет себя от остатков одежды, пристраивается и медленно входит. Пока Чонгук не скрещивает ноги на его ягодицах и не прижимает к себе, позволяя зайти на всю длину. Где-то там Юнги вспоминает, что ему всего 18. Но, чёрт, есть ли разница, когда он так стонет, когда просит двигаться, а потом еще и еще. И внутри так узко, несмотря на то, что мальчишка явно не один раз сам себя растягивал, так горячо, что голову кружит. Юнги обнимает за плечи, прижимается сильнее к молодому телу, которое и не против, и начинает сильнее вбиваться. По комнате слышатся шлепки тел, скрип кровати, стоны и хрипы. Они стонут в унисон. Им хорошо в унисон. Юнги определенно готов помолиться на эти сладкие стоны, на это тёплое тело, на этого пиздюка, которому надо же было доебаться в среду утром. Многочисленное и протяжное «хён» срывается с вишневых губ. Мин, не зная рамок, определенно хочет свести кое-кого с ума, когда ладонью накрывает чужую плоть и доводит до оргазма. А потом сам, спустя пару толчков изливается внутрь младшего, падая в его объятия и слушая тяжелое дыхание. — Ну что, кто тут импотент, мелочь? — хрипит, откашливаясь. — Если ещё раз сможешь, то тогда посмотрим, — тянет Чонгук, выползая из-под чужого тела и направляясь в сторону ванной, — А пока на троечку, Юнги-хён, — и смеется, хихикает. — Это мы еще посмотрим, паршивец, — кричит без злого умысла и скрывается следом за гостем в ванной комнате.